Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Исторические прозведения

А.РОМАШОВ - КОНДРАТИЙ РУС

Скачать А.РОМАШОВ - КОНДРАТИЙ РУС

                                 КОЛДУНЬЯ

     Ивашка не умер. Прохор принес его из лесу на руках, положил на  лавку
в передний угол. Увидела Татьяна своего молодшенького без кровинки в лице,
пала перед ним, как подрубленная и запричитала: "Охти мне да  тошнехонько,
охти мне да больнехонько! Уж как  сяду  я,  многобедушка,  к  своему  сыну
молодшенькому, к соколику златокрылому,  ко  его  телу  ко  блеклому,  как
повывою обидушку да повыскажу кручинушку! Как у  меня,  многобедушки,  три
полюшка  кручинушки  посеяно,  три  полюшка  обидушки  насажено.  Знаю  я,
многобедушка, не пришла к тебе,  рожано  дитятко,  не  пришла  бы  к  тебе
холодная, кабы жили на родной сторонушке, по закону христианскому..."
     Зашла в избу старая Окинь. Она  принесла  жив-траву,  но  Татьяна  не
подпустила ее к сыну.
     - Загниет рана-то, - сказал матери Прохор.
     Она заревела:
     - Погубили нехристи молодшенького! Погубили!
     Кондратий взял траву у старой Окинь, оттолкнул жену, развязал тряпицу
на шее Ивашки и велел Усте промыть рану водой.
     Прохор опоясался мечом, снял со стены большой лук и  вышел  из  избы.
День еще, солнышко светит, а все одно  боязно.  На  Гридю  какая  надежда!
Спит, поди, в елушках, неторопь.
     Прохор спустился в лог, перебрел речку. Лошади лежали на  траве,  как
неживые. Он прошел мимо, ни  одна  и  башку  не  подняла  -  сморила  жара
лошадей. Вот и засека. Прохор негромко свистнул.
     Из ельника выполз Гридя, приставил ему к брюху рогатину и заорал:
     - Живота или смерти?
     - Не балуй.
     Гридя убрал рогатину и стал жаловаться, что замаяли его мухи и  спасу
от них нет.
     - Пить-то принес? - спросил он Прохора.
     - Принес.
     В нагревшемся за день ельнике душно, жарко, зато шаманская тропа  как
на ладони - мышь пробежит, и ту увидишь.
     - Слышь, Проша!
     - Ну!
     - Пошто мы от оштяков Юргана стерегемся?
     - Ивашка к ним в кумирницу лазил.
     - Вот дурья башка! Ушкуем его тятька прозвал. Ушкуй  и  есть,  чистый
разбойник! Спалят нас оштяки.
     - Нишкни! Тятька идет!
     Кондратий шагал  не  один,  Пера  был  с  ним.  Они  остановились  за
елушником, на шаманской тропе, и  стали  оглядываться.  "Нас  смекают",  -
догадался Прохор и вылез к ним на тропу.
     - Гридю домой посылай, - сказал Кондратий Прохору. - Тут он?
     - Тутока, тятя! - отозвался Гридя, вылезая из елушника.
     Увидев лохматого караульщика, босого, в  тяжелой  железной  кольчуге,
Пера засмеялся.
     - Разобрало  тебя,  нехристя,  -  заругался  Гридя.  -  Вырос  больше
сохатого и ржешь!
     Кондратий отправил его домой и наказал - ворота  держать  на  крепком
запоре.
     Ушел Гридя, ушли послы. Прохор остался один, поглядел на высокое  еще
солнце и полез в елушник. Лежал в теплом елушнике, думал, что до юргановых
юрт версты полторы, будто и рядом, а сверни с шаманской  тропы  -  ступишь
шаг и погибнешь. Лес сырой, дремучий, лога крутые, глубокие.  Старый  Сюзь
зовет это место урочищем лешего, Ворса-морта, по-ихнему. А тятька не  взял
ни меча, ни рогатины. Видно, Пера отговорил. Да и то сказать - в  гости  с
мечом или рогатиной не ходят...
     Морит от жары, глаза слипаются. Прохор кусал руку,  чтобы  не  уснуть
ненароком, тряс головой. Жарко, дремотно. Палит солнце, выжимает  серу  из
елушника, к дождю такое тепло, к петровским грозам.  От  елушек  шаманская
тропа бежит саженей десять посреди берез. Прохор стал  считать  белоногих.
Учил его счету тятька, еще на Устюжине,  когда  за  великим  князем  жили.
Много лет прошло, а Прохор не забыл. Посадил на землю удельный князь  Юрий
своего холопа Епишку. Набежали княжеские доводчики. Скот,  кричат  тятьке,
твой, изба  твоя,  а  земля  по  грамоте  княжеская,  он  ей  господарь  и
володетель...
     Показалось Прохору, будто птица мелькнула. Придавил он локтями траву,
поднял лук и стал вглядываться. Притаился кто-то за березой, стоит.  "Пока
на тропу не выйдет, стрелять не стану, - решил Прохор и ахнул: -  Господи,
девка!"
     В красной рубахе, без  платка,  шла  по  тропе  к  нему  черноволосая
юрганка. Вот беда-то! И показаться нельзя и пропустить боязно. Он  покачал
елушки - может, испугается, убежит. Но черноволосая не испугалась, сказала
"пайся" и протянула в его сторону кувшинчик. Он понял: здоровается  с  ним
черноволосая, надо вылезать, все едино заметила.
     Прохор вышел к ней на тропу.
     - Ну, чего ты! Беспонятная...
     Она улыбнулась ему и затараторила. Он  стоял  перед  ней,  грузный  и
большой, как медведь, слушал, но разобрать ничего не мог:
     - Эх ты, травинка! Заблудилась, натьто.
     Она совала ему в руки глиняный кувшинчик.
     - Ивашка! Рума Ивашка...
     Понял Прохор, взял у нее кувшинчик и хотел погладить черноволосую. Но
она убежала.
     Вечереть начало, почернели елки, холодная сырость выползла из  логов.
Вернулся Кондратий с подарками.  Прохор  рассказал  ему  про  черноволосую
юрганку и показал кувшинчик с томленой травой.
     Кондратий подержал глиняный кувшинчик в руках, отдал  его  Прохору  и
сказал:
     - Майта, дочка Юргана была.
     Они выбрались из елушника и пошли рядом. Прохор не расспрашивал отца,
ждал - все одно не удержится тятька, расскажет.
     Перешли речку по жердям. Кондратий сел на срубленную осину.
     - Посидим, Проша, поглядим на зарю закатную. Отдарил меня князь,  как
водится, по-соседски. Но слова его подарка лучше. Много, говорит,  серебра
- мало друзей. Так плохо. Мало серебра - много друзей. Так хорошо. Запомни
мое слово, Прохор, нам с юрганами нечего делить. Они люди, и мы люди. Боги
у нас разные, а жизнь одна. Станем друг другу пакостить - не выживем!  Лес
задавит,  голод  убьет...  А  Майту  я  знаю,  ветер-девка  и  добрая,  из
юргановской породы.
     Отец встал, пошел в гору, к воротам. Прохор шел за ним  и  думал:  не
зря, видно, говорится, что дитятко криво,  да  родителям  мило.  Уж  нашто
Ивашка разбойник, сколь от  него  хлопот  и  горя  натерпелись,  а  тятька
жалеет. Думку держал, хотел его на юрганке черноволосой женить. Этакова-то
ушкуя на травинке.
     Они долго стучали в закрытые ворота. Гридя не отзывался.
     - Уснул, леший! Лезь, подсажу.
     Прохор  поглядел  на  бревенчатый  заплот  в  две  сажени,   поставил
кувшинчик в траву, поплевал на руки.  Но  лезть  ему  не  пришлось.  Гридя
подошел, открыл ворота.
     Татьяна сидела одна в избе, шептала над сыном:
     - ...красная девица бьет, обороняет, боль отлучает и бросает на  мхи,
на болота...
     - Устя где? - спросил Кондратий жену.
     Она не поняла или не услышала, ответила невпопад, про Ивашку.
     - С Параськой она, - сказал Гридя. -  Кожи  они  мнут  на  ручье,  за
конюшней.
     Кондратий взял у Прохора оштяцкий кувшинчик, налил  в  кружку  черный
настой из весенней травы.
     - Помоги, мать.
     Она не стала расспрашивать, кто траву томил, видно, поумнела от горя,
напоила Ивашку оштяцкой травой, обняла мужа и заревела.
     Кондратий гладил ее по спине и уговаривал:
     - Не реви, бог милостив! Встанет Ивашка на ноги.
     Ночь выдалась ветренная, с дождем. Пришлось опустить волоки на окна и
притворить дверь. Прохор не ушел с Гридей спать на овин, остался  в  избе,
лег с отцом на полу. Да так и не уснул всю ночь: в избе духота смертная, а
на воле леший разыгрался, бьется о стены, на  крыше  с  лешачихой  пляшет.
Прохор и молитвой пугал бесноватого, и Татьянину икону  ставил  к  дверям.
Еле утра дождался.
     Татьяна спала сидя, на лавке. Ивашка негромко стонал.
     Прохор наклонился над ним - темно, лица  не  видать,  но  вроде  ожил
парень, дышит спокойно,  не  бормочет,  не  мечется.  Напоил  его  Прохор,
разбудил мать и пошел к лошадям. Застоялись они в конюшне, пора на волю. С
юрганами мир и согласие, бояться нечего.
     Он прогнал лошадей за речку, дошел до засеки. Елушки  хохлились,  как
курицы,  мокрые  березы  поникли,  будто   затосковали.   День   начинался
пасмурный, сырой.  Из  темного  леса  хвоей  тянуло  и  палым  листом.  Он
потоптался в мокрой траве у засеки, вымок чуть не до пояса и побрел домой.
Тятька собирался с мережками на Юг-речку. Все равно, говорит,  косить  еще
рано, трава не выстоялась, дня два-три можно и порыбачить.
     Кондратий с острогой встретил его у ворот и сказал,  что  мережить  с
ним пойдет Гридя.
     - А ты к засеке наведайся.  Кувшинчик  отдашь  Майте.  Прибежит  она,
думаю.
     - Морды я поставил на плесе.
     - Доглядим.
     Небо серое, мягкое. Не поймешь - то ли  утро,  то  ли  дня  середина.
Стоит Прохор один посреди двора, думает: идти каменку заново класть или  к
засеке наведаться? Вышли с туесками девки, по  ягоды  собрались.  Параська
веревкой опоясалась, по пути веников наломают.
     Устя из ворот - и за песню:

                            Не по-летнему
                            Солнышко греет -
                            Не всех красное
                            Обогрело
                            Одною меня, бедную,
                            Ознобило...

     Слушает Прохор - баско поет Устя, о молодом Юргане тоскует, да  разве
мать уломаешь. Нехристь, дескать, он, в избу не пущу  оштяка  поганого.  И
Устя за ней балабонит. А чем оштяки хуже?
     Люди как люди, черноволосая еще побассей Усти будет. Травинка...
     Не заметил  Прохор,  как  под  гору  спустился,  как  речку  перешел.
Хлестнули его по лицу мокрые елки, огляделся - засека. Продрался он сквозь
елушник, приволок на тропу сушину, посидел  на  ней  и  домой  отправился,
каменку ладить. Шел не спеша, о Майте думал. Поклониться бы  князю  Юргану
дорогим подарком, выпросить дочь. Жили бы они с Майтой душа в душу,  ребят
ростили. Вспомнил Прохор и родную избу на крутом берегу Сухоны. За  избой,
на широкой лужайке, собирались девки  по  праздникам  -  хороводы  водить,
Ярилу краснолобого славить. Одна приглянулась ему, да увел  их  тятька  из
родных мест.
     Уходили из родной Устюжины ранней весной, в логах еще снег  лежал,  а
пришли в пармские леса в конце лета, уж трава начала  жухнуть.  За  неделю
землянку вырыли, печку сложили, галешник был под рукой. Кое-как промаялись
зиму: хлеб кончился в просинец-месяц, но мяса было вдосталь  -  сохатые  в
урочище зимовали. С весны до поздней осени,  Прохор  помнил,  рубили  лес.
Двор обнесли крепким заплотом от  воровских  людей.  Пять  зим  ютились  в
землянке, жили посреди темного леса, как медведи в берлоге. На шестую зиму
перешли в избу, поставили добрую, из кондового  леса  на  сухом  месте.  А
землянку баней стали звать.
     Думы думами, а работа тоже не ждет.
     Развалил он каменку, сходил к речке за окатышами, две плахи приволок,
поставил их на зольном полу ребром и начал класть. Сперва  крупные  голыши
подбирал, потом помельче, окатыши сверху, для жару.
     Темно стало  в  землянке.  Спохватился  Прохор,  кинулся  в  избу  за
оштяцким кувшинчиком. Беда - уйдет юрганка, не дождется его.

 





 
 
Страница сгенерировалась за 13.122 сек.