Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Исторические прозведения

А.РОМАШОВ - КОНДРАТИЙ РУС

Скачать А.РОМАШОВ - КОНДРАТИЙ РУС

                               ВОЛЧЬЕ РЕШЕТО

     Кондратий ушел из дому рано, по росе. В лесу пахло земляной  сыростью
и грибами. А на кулиге ветер гулял, спелую рожь давил к земле.
     Постоял Кондратий у желтого поля, полюбовался на густую рожь и дальше
отправился, в ултыр Сюзя.
     С  хозяином  ултыра  он  скоро  договорился.  Солнце  еще  не  успело
разгореться как следует, а он уж домой шел. Легко шел,  будто  молодой,  а
как увидел с горы свой двор, обнесенный высоким заплотом, и все  вспомнил.
Рогатина тяжелее стала, на лапти будто глина налипла, на сухой-то  дороге,
в серпень месяц. Вроде бы грех ему на лето жаловаться:  и  яровые  посеяли
вовремя, и с лядиной управились, и сена зеленого поставили  на  шестьдесят
копен. Но ведь с самой весны ни единого дня на спокое не жили!  Одна  беда
проходила, другая наваливалась. Ивашка поправляться  начал  -  с  Прохором
беда: задумался, затосковал. Татьяна на него и с веника брызгала, и  через
огонь заставляла прыгать. А Устя хохочет: разрыв-траву, говорит, ему  надо
пить. Его, говорит, юрганка околдовала.
     Татьяна гнала ее из избы  и  шептала  над  Прохором:  "За  морем,  за
окияном сидит на белом камне  девица  с  палицей  железною,  раба  божьего
Прохора обороняет. Уйди,  боль-хворь,  присуха  из  крови,  из  кости,  из
ретивого сердца..."
     - Не шелести, ворожея! - орал с лавки  Ивашка  на  мать.  -  Спалю  я
Юргановы юрты! И все тут!
     Татьяна бежала к нему, отговаривать  от  лихого  дела  молодшенького.
Прохор хватал шапку в охапку - и из избы. Они с Гридей слеги перебирали  в
овине. "Замаяла тебя ворожея!" - смеялся Гридя. "Кому  ворожея,  а  нам  с
тобой мать", - отвечал ему Прохор и за работу принимался.
     За Прохора Кондратий душой  не  болел,  у  старшего  сына  голова  на
плечах, не корчага. А вот с Ивашкой беда: пока лежнем лежал на лавке,  все
грозился оштяцкие юрты спалить, на ноги встал - того хуже надумал:  пойду,
говорит, князю служить.
     - Какому?  -  допытывался  Кондратий.  -  Ултырскому  или  Асыке?  До
московских князей отселе не одна тысяча верст.
     - И ултырский князь - все едино князь!
     - Крест на  тебе!  Христианский  крест,  дурень!  -  кричал  на  сына
Кондратий, а сам думал: может, и лучше так-то, мать учит лаской, а чужие -
таской.
     Татьяна неделю ревела, да разве дурня  уговоришь,  заладил  одно:  не
хочу дома робить, хочу мечом князю служить. А того,  дурень,  не  толкует,
что князьям потеха ратная, а черным людям - горькие слезы.
     - Ну, пусть едет! - решил Кондратий, открывая тяжелые ворота.
     Прохор у овина ладил волокуши под ржаные снопы.
     - Ивашка где? - спросил его Кондратий.
     - Дома, - ответил Прохор. - Лесовать собирается!
     - Бросай, пойдем в избу!
     Ивашка ел. Татьяна около него топталась, как гостя потчевала.
     Усти в избе не было.  Параська  в  углу  толкла  в  ступе  ячмень  на
заваруху.
     Кондратий сел на лавку. Состарилась его Татьяна, худая стала, кожа да
кости, а все топчется, за весь день не присядет.
     - Ты бы отдохнула, мать, - сказал он.
     - Некогда мне рассиживаться! - заругалась  она.  -  Не  просеено,  не
замешано...
     Пришел Прохор, сел.
     Она увидела их рядом,  суровых,  притихших,  и  сказала  без  ругани,
ласково:
     - Ивашка лесовать хочет.
     - Готовь брашно и питье Ивашке, - сказал ей Кондратий. Все  едино  не
работник. Пусть едет.
     Татьяна не заревела, не заругалась, подошла к мужу, спросила:
     - Али тебе он не сын?
     - Готовь брашно, сказано!
     Ивашка отодвинул чашку с едой, перекрестился.
     - Завтра отправляйся с богом! - сказал ему Кондратий. - Я не держу.
     - А жеребца дашь?
     - Жеребца Прохор выкормил. Его жеребец, с ним и толкуй!
     - Пусть берет, - сказал Прохор. - Жеребец  -  лошадь,  выкормим  еще.
Брату отдаю, не чужому.
     Ивашка обрадовался, бросился к матери, чуть стол не опрокинул.
     - Устю зови! - тормошил он мать. - Не ближний мне  путь.  Еды,  поди,
надо немало!
     На другой день провожал сына Кондратий,  дошел  с  ним  до  ултырских
шутемов и сказал: "Прощай, Ивашка! Мне отвечать  за  тебя  перед  богом  и
людьми!" Захохотал Ивашка,  хлестнул  плетью  жеребца,  и  не  стало  его.
Закрыли Ивашку колючие темные елки...
     Вернулся Кондратий домой и сказал своим, чтобы  готовились  завтра  с
утра жать. Девки  забегали,  ситами  застучали,  а  Татьяна  и  головы  не
повернула от икон, стояла в переднем углу на коленях, как приклеенная.
     - Я на кулигу  схожу,  -  сказал  Кондратий,  доставая  из-под  лавки
косырь. - Затянуло тропу вязовником, с волокушей не продерешься.
     Татьяна молилась.
     Прохор точил на камне серпы.
     - Рогатину возьми, - сказал он отцу. - Затемняешь.
     Кондратий ушел из дому утром, а до кулиги добрался к вечеру -  все  с
вязовником воевал. Домой пришел за полночь, в избу не пошел, лег  спать  в
овине, с парнями.
     Утром, пока собирались, и ултыряне  подоспели.  Старый  Сюзь  прислал
двух баб, Вету и брата  ее,  Туанка.  На  четверых  -  один  серп,  чарла,
по-ихнему, и три косыря лесорубных. Вету  и  парня  Кондратий  оставил,  а
бабам сказал, чтобы в ултыр шли - пора страдная, и дома работы найдется. У
старого Сюзя ржи по гари посеяно мало, зато ячменя десятин пять,  а  то  и
больше, да еще овес.
     Погода стояла добрая. Кондратий торопил жнецов,  поднимал  до  свету,
сам жал с утра до позднего вечера, не разгибаясь.
     - Замаялись мы, тятя! - жаловалась Устя. - Силушки нет!
     - Дожди, Устенька, скоро начнутся, - говорил он ей. - Как не успеем!
     - Небо-то синющее.
     - Ноги, Устенька, сказывают. Болят ноги, непогодь чуют.
     Татьяна поставила ултырянку с правой руки и глаз с нее  не  спускала.
Кондратий тоже глядел на невестку. Как жнет? Низко ли кланяется до  спелой
ржи? Торопится старый Сюзь выпихнуть ее из  ултыра.  Брат-то  у  ней  всем
пособить успеет. Вьюн парень! Только Кондратий распрямился, он уже тут,  с
туеском. Юже, говорит, пей,  большой  отец.  Вета  не  такая.  Ленивой  не
назовешь, а не увертлива.
     Позвали Кондратия к костру, поужинать. Туанко уху сварил.
     Ели бойко, жать, видно, не галок считать.
     - Не жнешь ты, девка, себя мучаешь! - сказала Татьяна внучке  старого
Сюзя. - Горсть-то помене захватывай. И помогай серпу, рожь от себя  клони.
Поняла?
     Вета поглядела на брата и пролепетала по-своему.
     Туанко засмеялся.
     - Чарла у ней худой и жених худой, она говорит!
     Татьяна не успела рассердиться. Туанко схватил ултырский серп и сунул
ей в руки. Она повертела тупой серп, покачала головой и отдала его Гриде.
     - Берись, точи. Жених, прости меня господи!
     После паужны Татьяна ушла домой, скотину доглядеть.
     Кондратий жал со всеми  дотемна,  но  спать  на  кулиге  не  остался,
отправился. И Туанко увязался за ним. Шли они  рядышком,  под  ногами  мох
поскрипывал, вички пощелкивали. Вечер подоспел тихий, ласковый.
     Туанко играл на дудке тоскливую песню, и казалось Кондратию, что  уже
не теплое лето, не серпень месяц, а зима лютая, и сидит он один у потухшей
печки, слушает, как ветер воет и рвется к нему в избу.
     - Другую песню сыграй! - попросил он парня. - Тоскливая больно.
     Совсем темно стало. Не разберешь, где тропа,  где  лес.  И  небо  уже
черное, звездочки нет. Слыхал Кондратий маленьким еще сказку: будто  живет
на краю земли семиголовый зверь, одевается он в  тучи  черные  и  по  небу
ползает, звезды ест.  Подавится  зверь  звездочкой,  кашлять  начнет,  так
кашляет, что искры из глаз у него сыплются и слезы льются...
     Туанко  за  рукав  потянул  Кондратия,  спросил:  зачем  чипсан-дудка
тоскливая?
     - Не дудка, парень, тоскливая, а душа, -  ответил  ему  Кондратий.  -
По-вашему, орт, а по-нашему, душа, значит. Понял?
     - Понял, большой отец! Душа у дудки-чипсан тоскливая. У  березы  душа
веселая, но чипсан березовый шипит-верещит, петь не хочет.
     Смешно Кондратию показалось, но спорить с парнем не стал; по-ихнему -
и дудка, и береза, и травинка всякая душу свою имеют.  Нехристями  Татьяна
ругает их, чучканами. А может, и  зря.  Собрался  нынче  весной  Кондратий
молодую березу  рубить  на  бастриг,  замахнулся,  взглянул  ненароком  на
зеленую и опустил топор. Да и как не  опустишь,  если  стоит  перед  тобой
береза, дрожит вся, будто боится...
     У речки Туанко остаться хотел. Ветеля, говорит, перетащу, утром  рыба
из ям пойдет табуном. Может, и пойдет,  да  побоялся  Кондратий  оставлять
парня одного в лесу в такую ночь.
     Ночевали дома. Утром дождь начал накрапывать.
     Как думал Кондратий, так и случилось: под дождем и рожь  дожинали,  и
снопы возили домой. С яровыми меньше намаялись: на успенье  восток  подул,
разогнал тучи.
     Управились с хлебом, поставили последний сноп из дожинок  в  передний
угол и сели за стол.
     Татьяна обычай дедовский не забыла, позвала к столу пращуров:

                    С нами за стол, деды, садитесь,
                    Пиво пейте, кашу ешьте.
                    От злого, недоброго нас оберегайте.

     Вспомнил Кондратий отца, родной дом на крутом берегу Сухоны,  стукнул
кулаком по столешнице.
     - Налей, Татьяна!
     За лесами густыми, за болотами топкими остались пращуры. Бродят они в
праздник дожинок, как сироты, сродников ищут, сыновей, внуков.
     Поднялся Кондратий с полной кружкой, оглядел семью,  проглотил  комок
слез и сказал:
     - Не сердитесь,  пращуры!  Без  великой  нужды  дедовские  могилы  не
бросают!
     Прохор понял его, опустил голову, а Гриде смешно -  думает,  захмелел
тятька, разговорился.
     Затосковал Кондратий, ушел из избы, по  пути  овинные  ворота  открыл
настежь - пусть снопы обдует, спустился к речке и сел над омутом. В первое
лето, как пришли они из Устюжины, рыбы тут было - хоть  ведром  черпай.  А
потом ушла рыба из омута, не стала ждать, когда ее всю вычерпают...
     Пятнадцать лет прошло в  трудах  да  заботах,  а  родную  деревню  на
Устюжине Кондратий никак забыть не может. Поклониться бы тогда князю Юрию,
работать на своей земле исполу: сноп  себе,  сноп  князю.  Обидно  только:
земля дедовская, ни скота, ни семян он у князя не брал, а в закупы к  нему
иди. Не успеешь и оглянуться - холоп княжеский, в своей семье не хозяин.
     Подошел Туанко, сел рядом с ним, достал  дудку.  Заплакала  ултырская
дудка - ветер так плачет в дремучем лесу, бьется ветер в лесной  густерне,
вырваться хочет на поля, на луговины. Ветру тоскливо, а человеку, поди,  и
того горше: леса, болота окрест, и нет им края, нет им конца.
     Обнял Кондратий парня, сказал:
     - Живи у нас, Туанко! Я хозяину ултыра за тебя мешок ржи увезу!
     На другой день Прохор с Гридей в лес ушли, путики ладить,  к  осенней
охоте готовиться. Кондратий дома остался.
     - Надумал? - спросил он Туанка.
     - Боязно мне, большой отец.
     - Чего боязно-то? Надоест у нас жить, в ултыр иди. Я не князь,  силой
держать не стану!
     Туанко молчал.
     Кондратий не торопил парня: пусть думает. К концу зимы  не  сладко  в
ултыре - хлеба нет, мяса нет. Не только зайцев и  собак,  всякую  поганину
едят: соболь попадет в ловушку - еда, горностай попадет  -  тоже  еда.  Но
все-таки дома, среди своих...
     - А Вету возьмешь? - спросил Туанко.
     - Как не возьму! Невеста она Гридина.
     Татьяна подошла к ним.
     - В ултыр я, к старому Сюзю  поеду,  -  сказал  ей  Кондратий.  Выкуп
отвезу. Туанко у нас остается, мать.
     Татьяна вдруг ни с того ни с сего заревела: Ивашку, видно, вспомнила.
     Пока он ездил, Татьяна баню истопила, вымыла обоих и медные  крестики
на шею им повесила. Вернулся он из ултыра, а Туанко и Вета за  столом  уже
сидят, как именинники, Татьяна перед ними топчется, учит их, бог, говорит,
у нас один, но в трех лицах - бог отец, бог дух святой, бог Исус Христос.
     - А который бог большой? -  спросил  Туанко.  -  Я  ему  кровью  рыло
намажу, чтобы не сердился.
     Татьяна закричала на парня, обозвала нехристем,  схватила  с  божницы
икону. Гляди, говорит, какой Христос наш, молись ему,  чтоб  простил  твои
грехи, вольныя и невольныя.
     - Прости вольныя и невольныя, большой бог, - сказал Туанко,  кланяясь
иконе.
     Татьяна успокоилась и стала рассказывать им, как жил Христос в граде,
Назарет именуемом, как пришел он в Иерусалим к фарисеям.
     - Схватила его стража иерусалимская по навету  Иудиному,  повела  его
стража  на  мученичество.  Распяли   бога   нашего,   гвоздями   железными
приколотили к кресту.
     Туанко слушал и  сестре  пересказывал  по-своему,  по-ултырски.  Вета
улыбалась.
     - Ты чего ей такое мелешь! - накинулась Татьяна на  парня.  -  Я  про
страсти господни толкую, а она хохочет!
     Туанко и сам засмеялся.
     - Большого бога нельзя гвоздями колотить, она думает.
     Татьяна только руками всплеснула.
     - Отстань ты от них, - сказал Кондратий жене. - Не майся зря! Поживут
у нас, привыкнут!
     Татьяна поставила икону на божницу и ушла в кут  за  печку,  квашонку
ставить. Стряпала, шептала молитвы.
     Кондратий пересел с лавки за стол и сказал  Вете,  что  выкуп  старый
Сюзь принял.
     - Теперь ты моя дочь. Нывка моя. Понимаешь?
     - Она понимает, большой отец, - сказал  Туанко.  -  Устя  ее  научила
по-вашему.
     - А ты куда собрался на ночь глядя?
     - Ветеля трясти. Рыбу принесу, большой отец.
     Кондратий пошел с ним на омута. Все едино, надо где-то коротать ночь.
В последнее время он плохо спал - тосковал об Ивашке. Сильно тосковал,  но
виду не показывал, не хотел зря Татьяну расстраивать.
     Всю ночь они провозились с  ветелями,  зато  ведра  три  доброй  рыбы
достали.
     Татьяна у ворот встретила, сказала, что пришли сыновья из лесу.
     Кондратий с утра заставил их семенную рожь сушить  на  ветру,  а  сам
взялся дно подшивать к лукошку. Туанко не отходил от  него,  расспрашивал.
Чудно парню казалось, что большой отец волчью шкуру  подшивает  к  лукошку
сыромятными ремнями.
     - Будешь хозяином, - учил Кондратий парня, - доспей из волчьей  шкуры
решето, о тридцати дырах, и сей из него семена, и никто не попортит  твоей
нивы: ни гнус, ни птица. А если медведь начнет  портить  ниву,  то  возьми
конскую голову, валяющуюся, и до солнышка, чтобы никто не видел тебя, ткни
эту конскую голову зубами кверху среди поля на березовый кол.
     - А где твоя гарь, большой отец? За речкой?
     - Не по гари, парень, будем сеять нынче.
     Кондратий рассказал ему, что на Руси у всякого хозяина три  поля:  на
первом хозяин озимую рожь сеет, на втором - ярь, а третье поле  под  паром
лежит, отдыхает.
     - Сам видишь, с лесом мне воевать тяжело. У вас в ултыре людей много,
старый Сюзь с десятиной леса за три дня справляется. На одну весну он  лес
рубит, на другую - лес попалит и сеет по гари. Короб высеет  -  шестьдесят
коробов соберет. Хорошо, когда семья пятьдесят человек, большая  -  ултыр,
по-вашему. А мне всякий раз приходится соседям кланяться, то деду  твоему,
то князю Юргану. Лес рублю весной - кланяюсь: помогите! Осенью  срубленный
лес по лядине растаскивать надо - опять кланяюсь. Семья-то  моя  невелика,
сам видишь. Лет десять назад вырубил я две десятины  леса  за  малинником,
бревна во двор свозил, пни выкорчевал, спахал. Соху-то  мою  видел?  Ею  и
пахал. В первый год рожь посеял, на другой - ячмень, а на третий год сеять
не стал, пусть, думаю, отдохнет годков восемь земля, силы наберется... Ну,
а нынче тот шутем за малинниками под рожь вспашем.
     В избу вбежал Прохор.
     - Чего ты? - спросил его Кондратий. - За рожь семенную боишься?
     - Беда, тять! Орлай убит в нашем лесу...






 
 
Страница сгенерировалась за 0.0995 сек.