Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

Скачать Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

2

     В последние годы, говорила жена, он стал похож на человека с причудами,
да, да,  и  возраст тоже, да, да, особенно когда  перевалило за  пятьдесят и
когда кресло-качалка стало любимым местом сочинения  музыки. Если под окнами
пьяные вдруг орали песню и если хотя  бы один из них был с голосом,  Башилов
кидался  к окну,  распахивал, слушал дурацкое  пенье  - и  взвинчивался.  Он
менялся, как меняется вдруг погода. Пьяные уходили своей веселой дорогой,  а
композитор  уже  весь  день  нервничал  и  совершенно  не мог  работать:  ни
сочинять,  ни даже  слушать  музыку.  ?Они не  поют... Они  не поют  даже на
поминках?,-  повторял, бормотал  Башилов самому себе. Если  же  родные, сын,
скажем,  пытались  с ним  заговорить, он  огрызался, вдруг  на  них  кричал,
хрипел, а потом запирался в свою комнату, в кабинет. Он садился в кресло, но
не качался. Он  мог сидеть так очень долго,  обхватив голову руками как бы в
страшном горе, как бы  в беде. Иногда, по счастью редко, он уносил с собой в
комнату  бутылку водки и там, мрачный,  пил. Иногда же родные  слышали,  как
после водки или, может быть, среди водки он плакал.
     Жена рассказывала, что весь такой день уже был отмеченным, а среди ночи
Башилов непременно  подходил к ней, лежащей в постели, прижимался  головой и
говорил, шептал:
     - Ты ведь знаешь, я виноват перед своим поселком, я виноват.
     - Знаю, милый...
     И жена ласково гладила его по голове. Она его успокаивала: напоминала о
музыке. Ведь плач ушел из  поминок, но  остался в его виолончельных сонатах.
Плачевое  качание  мелодической  линии  всегда было его  сильным  местом, не
только же он давал музыке - музыка давала ему.
     Аварийщики пели  не  только на  поминках  - они  пели  и  при  рождении
ребенка,  пели  на  редких  своих  свадьбах, пели  на  праздниках,  пели  по
воскресеньям и  пели просто  так, от скуки, долгими вечерами. Это верно, что
вечерами и от скуки пели, как правило, женщины; у них не было такой уж нужды
в  его ангельском голоске. Но ведь когда  Башилову-мальчику было три  года и
когда  под  скоблеными  столами  он  ходил  пешком  в самом  прямом  смысле,
аварийщики пели, в нем тоже ничуть не нуждаясь. Они пели и  прежде, вовсе не
зная о нем,  когда мальчику  было два и  когда был один год. И когда  его не
было совсем, они пели.
     Голоса  в поселке  были замечательные; и единственный, кого Бог заметно
обошел,   был  дурачок  Васик  -  антипод  маленького  Георгия,   чей  голос
сравнительно с поселковскими был слишком хорош. Приблудный и никому здесь не
родной, Васик жил у Груниных;  его там жалели, кормили, поили,  и жил он при
поселке как птица небесная, не работающий, оберегаемый и счастливый человек.
Единственное, в  чем ему отказывали,-  в  пенье. И оттого, что в  поселке  у
всякого  встречно-го  был  голос,  больший  или   меньший,  едва  аварийщики
запевали, несчастный Васик тотчас испы-тывал муку. Шаг за  шагом он подходил
к поющим  все ближе.  Мало-помалу пенье очаровывало, душа разрывалась, и вот
он открывал рот, но тут же  закрывал: знал, что петь безголосому  нельзя, не
велено. И не столько  мучимый,  может быть, желанием петь,  сколько желанием
быть как все и  соеди-ниться со всеми, Васик подходил наконец совсем близко;
с  протяжным  своим  мычаньем,  с   грубыми,   утробными  звуками  он  вдруг
подскакивал  к столам под кленами, где сначала поющие грозили ему пальцем, а
затем кулаком: ?Заткнись!.. Эй, да гоните же его - раз молчать не может!?
     Его  отгоняли, а маленький Башилов пел  и пел,  набирая голосом  силу,-
глаза его были  раскрыты широко, ясно; пения не прерывающий, он  вновь видел
всю  последовательность перемещений,  в  начале  которых  Васик  приближался
тихими  шагами,  затем  приостанавливался  поодаль,  а  затем, подкравшийся,
пытался немо, беззвучно петь. Он  только открывал  рот. Но от внутренних сил
сдерживания и  торможения руки Васика  начинали  дергаться, выворачиваться в
ладонях,  гнуться,  затем  тик  перебрасывался  выше,  на  лицо,-  по   лицу
проносилась целая гамма трепета, мелких  судорог, гримас.  Немая душа,  имея
чем поделиться,  не имела способа передать. А Башилов-мальчик пел,  он  пел,
как и  все  в поселке,  о  дурачке не  думая. Когда же в дождь  или в холода
сидели у Ереминых, мычащего  Васика  с первого  же  раза  прогоняли совсем и
больше уж в дверь не пускали.
     Голос мальчика звучал чисто и неколеблемо, а если кто-то подходил ближе
или кто-то уходил, это не имело  значения. Пенье лилось легко и естественно,
как  будто  мальчик  просто  дышал. Он  мог  при  этом  улыбаться  или  даже
прозаически  почесываться,  лицо  оставалось  ясным, и голос  звучал  чисто.
Позже, войдя в  современную  музыку,  он  стал сложен и скрыт  за  зрелостью
выучки, но в детстве естестве-нность оставалась самой видной, если  не самой
сильной стороной  его  музыкальности. Если  он  долго  играл  на  гармонике,
казалось обычным,  что люди приходят есть  и  пить  водку,  уходят, а  потом
приходят вновь, садятся около  и, оттаяв,  плачут;  дело было не только в их
разрушенных слезных железах.

     Они возили  его в город и платили в музыкальную  школу,  а когда дядька
сгорел,  они же собрали ему  деньги  для  поездки  в Москву,  в  музыкальное
училище,  и  Ахтынский, первый силач,  красавец и  прекрасный низкий  голос,
повез  мальчика  в  столицу.  Петь  Ахтынский  начинал  всегда  низко-низко,
издалека:  Ночь  наша на  улице те-тее-оом-ная... - ведущий и  признанный  в
распеве, он задыхался на верхах, зато был раскован, смел в вариациях. Он был
из  незримых  создателей  песни:  из  безымянных.  Физически  очень  сильный
человек, он не все умел, не все в быту удавалось, и потому в поезде он много
говорил и учил подростка Георгия жизни: он учил московской жизни, которой не
знал. Он вез  с собой сколько-то поселковских денег, чтобы сберечь и дать их
Георгию впрок, когда придется снять для него угол у какой-нибудь зажившейся,
дряхлой  бабки.  Ахтынский  не знал,  что  при училищах есть  общежитие  для
иногородних; общежитие оказалось для него неожиданной и большой радостью.
     Он  вез подростка в  купейном  вагоне, чтобы  можно было не озираться и
спокойно  говорить о  жизни:  ?В  Москве,  Георгий,  нищают  и  разоряются в
основном на мелочах: на газированной  воде, на  мороженом.  Человек никак не
может  себе  отказать, и  вот денежки  текут и текут.  Не позволяй себе этой
слабинки - смотри!? Ахтынский на станциях из вагона не выходил и традиционно
боялся, что в пути их куда-нибудь втянут и облапошат.  Он наотрез, вызывающе
отказался сесть за  карты с вполне мирными пассажирами, которые и  играли-то
не на деньги.
     В Москве Ахтынского потрясло пиво; не мог он прийти в себя от его вкуса
и особенного, мягкого хмеля,  тем не менее больше одной кружки сразу он тоже
позволить себе в пивной никак не  мог.  Вскрикивая от восхищения, он уверял:
?Ты,  Георгий,  вырастешь  и поймешь! Ты поймешь, ты пиво оценишь, гадать не
надо, обязательно оценишь!..? - а Георгий его поддерживал плохо и  в пиве не
понимал: молодой! Срывы на  вступительных шли у Георгия один  за  одним,  но
выручал слух, выручала  музыкальность и  еще  то, что экзаменаторы  были  не
прочь  взять  человека из  той глубинки, о  какой и не  слышали.  Он  сдавал
экзамены  долго, упорно,  цепко,  и  все эти дни  Ахтынский восхища-лся  его
баллами,  а также  пивом,  которое  пил  в ближайшей пивной. Пивная  была  с
музыкой,  с автоматом, из первых, автомат играл вальсы, что тоже  Ахтынского
восхищало.
     Узнав, что общежитие дается  не только на время экзаменов, но и на весь
срок учебы, Ахтын-ский понял, что дело сделано и что гора с плеч, после чего
и загулял на излишки денег. Он не  вылезал  из  пивной с музыкой трое  суток
кряду,  а  когда  вылез,  оказался  безголосым.  Лицо  у  него  было  сильно
удивленное.  Он  разводил руками.  Он стал сипеть, к  тому  же  стал заметно
гундосить и очень надеялся, что это пройдет.
     Через год-полтора  в  вялом письме, в  одном  из писем  оттуда,  сквозь
просеянные временем поселковские события к  Георгию дошла, пробиваясь, весть
и об Ахтынском: оказалось, силач навсегда потерял свой голос.  То был чистый
низкий  голос  с  чарующей  кантиленой,  наводившей  на  слушателя  мысли  о
неменяющихся  временах,  о  мерцании  золотой  утвари  и  о рослых  непьющих
дьяконах. Прочесть было горько,  но Георгий жил уже своей жизнью, далекой от
них, новой. Он принял  известие близко к  сердцу  лишь  как память, как укол
детства, от  которого,  хоть и невеликая, возникает  боль. Боль  удержалась.
Двумя днями  позже  старенький  преподаватель сольфеджио  спросил:  ?Что  ты
загрустил,  Георгий??  -  и  подросток,  выйдя  из  задумчивости,  рассказал
несколько сбивчиво об  осипшем  земляке. Старичок слушал  и кивал  маленькой
мудрой головкой. Старичок заметил:
     - Это печально, что за все надо платить.
     - Да,- поддакнул Георгий.
     -  Он  привез  тебя,  устроил, помог -  и,  в  сущности, заплатил своим
голосом. Это печально.
     Слова показались самолюбивому подростку не вполне дружелюбными. Слова и
удивили и  задели, так как, поддакивая, он ожидал к своей  грусти  лишь слов
сочувствия. Георгий даже и засмеялся, после чего, не мешкая, молодо и быстро
ответил, что счет  неточен и что  Ахтынский ведь  заплатил своим  голосом не
только  за его  устройство  в  столице,  но  и  за пиво -  за ?Жигулевское?,
кажется.
     Старичок сольфеджист тронул его за плечо:
     - В тебе прорезывается язвительность, Георгий.
     И молодой Башилов тут же смутился: разве он язвил?..
     А старичок продолжал философствовать:
     - ...Можно видеть, можно не видеть. Но если обобщать - это ведь поселок
заплатил  его  замечательным  голосом за  твое  образование.  За  тебя.  Они
заплатили, сами того не зная. Вот что печально.
     Так к Башилову пришла та  мысль впервые. Она пришла вроде бы надуманной
и  совсем случай-ной - разговор был как разговор, а слова о незримой связи с
поселком казались  лишь философ-ствованием, причудливым выпадом  старенького
болтливого сольфеджиста. Минута,  впрочем, была запомнившаяся,- на выходе из
класса  Башилов  стоял с нотами в руках, отчасти  той мыслью смущенный, но в
общем   легкий,    улыбающийся,   молодой,   а    старичок    чего-то    там
разглагольство-вал: слушать старичка было нужно, но вникать необязательно.
     - Да,- говорил молодой Башилов. - Да, да. Как интересно подмечено.

     В первый раз Башилов вернулся в поселок, когда ему исполнилось двадцать
два  года;  пока молодой музыкант  учился,  желания  навестить и глянуть  не
возникало; бывало,  конечно, что он тосковал, однако же тоска не доходила до
той степени,  чтобы  подойти к кассе  и  купить на  поезд  билет. Но вот  он
поехал,  что  объяснялось,  возможно, душевным  равновесием после  окончания
консерватории. Столбы мелькали. Стук  колес пьянил. (Консерватория не далась
ему просто, и в середине учебного процесса он перешел, к счастью, достаточно
гибко,  с  фортепианного  отделения   на  отделение  композиции:   произошло
самоопределение. Зато теперь композитор  Георгий  Башилов уже не колебался в
своей однозначно нацеленной жизни.)
     Он  был  одет  вполне  скромно:  ничего бросающегося  в  глаза,  ничего
бьющего.  Был  чемодан.  Был  серый  ладный   костюм  и  обычные  московские
полуботинки тех лет. Он был без шляпы и без кепки, с  непокрытой головой, он
щурился - стояла жара.
     Не без волнения подошел он к трем домикам буквой П - сердце затукало, и
Башилов даже споткнулся, когда проходил в междомье к дощатым столам, где под
кленами как раз сидели  старухи и пили чай.  Чайник старухи  заварили липой;
стоял запах. Первым поздоровался кто-то  из Ереминых, шумный, веселый, и вот
люди подходили, люди узнавали, и Башилов здоровался-здоровался-здоровался, а
они знай  били  по  плечу: молодец,  Георгий, вспомнил,  Георгий!..  Молодой
композитор беспрестанно улыбался. Его зазывали к  себе, звали и те и другие,
но на воздухе, за чаем с липой было шумнее, роднее, да  и увидеть можно было
сразу многих. Были и совсем незнакомые, - из окон  второго этажа они, чужие,
смотрели, как некий приезжий человек сидит в окружении старух и  как один за
одним с радостными розгласами приостанавливаются возле него проходящие люди.
     Тогда-то, на вершине, можно сказать,  его  возвращения, на вершине и на
самом пике  его молодой улыбчивости и общего радушия произошло нечто нелепое
и тем более  запомнившееся. Василиса-старая, по старости  уже  и  сошедшая с
ума,  проходя мимо с тазом стираного бельй, приостановилась в шаге от пьющих
липовый чай и внимательно вгляделась. А запах липы кружил голову. Не сводя с
Башилова глаз, она медленно и раздельно проговорила:
     - У, пьявка... высосал из нас соки.
     - Какие  соки, бабушка?  - спросил он с улыбкой. Спокойный, он спросил:
какие соки?  - уже вперед Василису прощая,  так как сейчас в  ней, очевидно,
говорило старческое и  неладное, что  и положено прощать. Улыбающийся  и еще
более помягчевший, Башилов ожидал, что бабуля тоже смягчится и,  быть может,
как-то поправит свои слова.
     Но бабка завопила во всю свою скрипучую глотку:
     -  Соки  высосал! Души наши высосал! - И тут уж  к ней пошли, метнулись
другие  старухи, чтобы  успокоить:  ее  уговаривали,  потом  увели.  А люди,
конечно, подмигивали молодому Башилову, чтоб не обращал внимания, чего, мол,
не  бывает от долгих лет! Они  улыбались, как  улыбаются хороше-му приезжему
человеку,  и опять подмигивали: спятила, мол, зажилась наша старушка, не дай
бог столько прожить...
     Уже и уведенная в первый  из трех домов  Василиса-старая где-то там,  в
гулком  подъезде, вопила:  ?Высосал соки!  Паразит!..  У него  глаз черный!?
Голоса там прокатывались,  гудели, потом стали потише, а потом стихли, после
чего старуху вновь вывели на белый свет, наконец успокоившуюся. Ее подвели к
гостю,  посадили  на  скамью совсем близко, и молодой композитор ласково  ей
сказал: ?Это  же я  -  не  ругайтесь, бабушка?. Она  молчала. Башилов тронул
пальцами ее коричневую высохшую руку. Перед древней старухой был вкопанный в
землю древний дощатый  стол, на который так удобно было  выложить  локти или
даже навалиться грудью,  но клены стояли прямые, стол был прямой, и старуха,
не опираясь,  тоже сидела прямая.  Липовый чай в ее  чашке был как янтарный.
Старухе объясняли про Башилова  заново  - это, мол,  наш Георгий. Неужели не
узнала?..  ?Жорка??  Она  и  видела  и  не  видела.  Она  все   вглядывалась
подрагивающими глазами, мелко трясла  головой, сидела прямо, а  ее сын,  сын
Василисы-старой, уже и сам седой  старик,  говорил ей, подсказывал, помогал:
?Ну скажи, скажи доброе слово парню - ишь напугалась как!?
     Коснувшийся  коричневой руки музыкант улыбнулся  и простил, разумеется,
старой ведьме  пустые, не  заслуженные им слова. Лишь  за ужином, где хорошо
покормили  и  где  он  хорошо  выпил  водки,  среди  общей разговорной суеты
мелькнула вдруг быстрая, гибкая мысль: а так ли они  пустые, ее слова, после
чего был один шаг и до сути - а так ли они незаслуженные? Башилов растет год
от  году;  а  разве  ячменный  колос,  взрастая,  не истощает почву?  -  так
подумалось, и красивое это сравнение,  про колос, задело  и зацепило молодой
ум,  который,  как  известно, излишне  раним, а иногда и  излишне совестлив.
Разумеется,  вспомнился и  Ахтынский. Стоило словам старухи обрести какой-то
смысл и хоть какую-то  непустоту, как непустота  означилась, а смысл тут  же
обрел острие. Но  больно пока не было.  Застолье шумело,  и  молодой человек
мало-помалу отвлек-ся: его  все больше волновало  присутствие Галки Сизовой,
той Галки, что помнилась девочкой, а  теперь была молодой  крепкой женщиной,
сияла глазами и пила  водку. Она много  смеялась, а он был в той самой поре,
когда   хватаются   за  всякое  чувство  жадно,   радостно,  с  охотой:   он
только-только обнаружил,  что любит женщин,  всех,  всяких,  и  что особенно
ценит любовь в дороге, на случайном ночлеге, пусть даже совсем кратком. Одно
вытеснило другое,  и  старух  за  столом Башилов не заме-чал. Мысль пришла -
мысль ушла. Он чокался только с Галкой, она чокалась с ним, они смеялись, но
потом Галка  вдруг заторопилась  домой. Она  ушла,  довольно выразительно  и
опять же со смехом пожелав спокойной ночи...
     А он остался со старухами.
     Ему постелили  у Чукреевых; и когда Башилов погасил свет - когда зажег,
войдя,  и погасил снова,- из четырех стен  и из поселковской  густой  тишины
возникла ставшая  от времени чуть узкой  спальня его детства.  Он  не спешил
заснуть - лежал, улыбался. Он вспомнил, что он компози-
     тор.  (А ведь,  став  пианистом,  всегда бы чувствовал  недостаток лет,
отданных  инструменту:   сравни-тельно  с  другими  он  поздно  начал.)   Он
улыбнулся.!. (Весь пестрый день посещения родного места пронесся  перед  ним
кинолентой,  в самом конце которой, раз уж она пронеслась перед глазами вся,
вновь мелькнула старуха с тряской головой и с злобным выкриком. Была тишина,
были стены. Глухо забормотав,  как бывает перед  самым  засыпанием,  Башилов
повернулся на другой бок  и негромко ответил. Он ответил  вроде бы старухе и
вроде  бы не старухе, а  кому-то  еще, третьему  и стороннему, кто мог бы их
рассудить:
     - Не вытягивал я соки...
     Засыпая, он  слышал через  открытое окно редкие  летние ночные звуки, а
также цикад, которых помнил с детства. Был за окном и фонарь, что помнился с
малых лет,- фонарь светил не меняясь.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0947 сек.