Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

Скачать Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

3

     Генка Кошелев  был певец  слабый, там  и тут подрабатывающий,  но своей
полупьяной судьбой, впрочем,  гордящийся,  как  это  у совсем слабых  подчас
бывает; он-то  и сосал из поселка соки, в  том  смысле, что тянул и тянул со
своих родителей, с Кошелевых, деньги. Он тянул из них, когда учился, а когда
ученье  закончилось, тянул по-прежнему, еще и поторапливал их  в письмах. Он
пил,  что сильно увеличивало его запросы. Позже  он  понял, что пить вредно,
однако  же пил  - и все с  меньшей надеждой пробовал  пробиться вокалом, ища
удачи на эстрадных площадках  города Пскова, куда его забросила судьба. Лишь
в самый  последний год  у него, бросившего  эстраду и теперь  кочевавшего по
ресторанам, деньги появились, и наконец-то у родителей он не просил. Дожили,
слава богу. А  спятившая,  мол,  Василиса-старая  увязла в  стершейся  своей
памяти и спутала - ей все едино, что и кому кричать.
     ?Ну ясно, ясно! Не придал я никакого значения! Ни малейшего!? - Георгий
даже и засмеялся, открыто и широко засмеялся, показывая, что не станет же он
сводить  счеты  со старой  бабкой.  Он  вновь пил  с  ними липовый  чай.  Он
улыбался. Здесь, а не в другом каком месте убегал он в горы, и здесь, а не в
другом месте его едва не убило молнией... Но  чем больше Башилов отмахивался
и  чем старательнее  отодвигал, тем  цепче  слова ее  удерживались в памяти:
конечно, спутала, однако ведь не только о деньгах она кричала. ?Соки вытянул
наши! песни вытянул!..? -  вот ведь что кричала старуха  Генке Кошелеву, вот
ведь  что кричала  она и ему, Башилову, пусть даже  спутав, пусть  случайно.
Спятила, несла вздор, не кричала,  а выла о ?дурном,  черном глазе?, но ведь
не все так просто, и ведь,  помимо вздора  и суеверных намеков, она кричала,
каркала, что эти двое,  вышед-шие из поселка, уносят  их  песни и  их музыку
дальше и дальше - высасывают. Чем больше музыки уносили эти двое, тем меньше
ее оставалось  здесь, вот ведь что кричала старая ведьма, опять же напоминая
о ячменном, о хлебном колосе, истощающем почву. И  так ли  уж  случайно, что
он, Баши-лов, вдруг засовестился,  а засовестившийся,  старался это  скрыть,
отчего утешения земляков не облег-чали, а только ложились камнем.  ?Ну ясно,
ясно. Не придал я никакого значения, ни малейшего!.. И не сержусь я на нее!?
- Башилов даже и засмеялся, говоря с ними, широко засмеялся, открыто.
     В середине жаркого дня он и Галка Сизова  отправились к  озерцу,  что в
трех километрах. Они  скоро пришли. Тропа  помнилась. И спуски помнились. Но
если  Галка  каждую минуту  казалась  молодому  композитору выросшей, озерцо
казалось маленьким,  мелким. ?И горы  стали меньше...?  - сказал  он Галке о
своем наблюдении, а Галка в плане как  бы всеобщего оскудения, хотя и вполне
равнодушно, поддакнула:
     - Сейчас и поют меньше.
     - Почему?
     - Не знаю... Ахтынский с  каких еще пор безголос, а  дядя Петя  сгорел.
Женщины, правда, поют.
     Галка  сказала, что  Василиса-старая ничуть никого  не удивила, да ведь
она частенько воет!  С того дня,  как уехали Башилов и Генка Кошелев, бабуля
совсем  свихнулась;  выйдет  на  дорогу,  сядет  на  обочине   и  вдруг  как
подхватится  там в  лунную ночь, воет и воет  вслед  уехавшим,  ломает руки,
иногда и  догнать  велит,  а  матюгается так, что проходящая с завода  вахта
оглядывается на сидящую и хохочет - мол, дает бабка!..
     И Галка, поддразнивая, засмеялась:
     - Нехорошие вы!
     И еще засмеялась:
     - Смотри: у бабки глаз черный!..
     И сказала:
     - Они стали меньше петь, еще когда ты на гармонике играл: ты так играл,
что им  петь не хотелось. (?Ты разве  не замечал?? - ?Что?? - ?Ты так играл,
что петь не хотелось...?)
     Башилов  придвинулся  к  ней,  меняя  разговор:  он  обнимал,  а  Галка
уворачивалась. И  он  и она смеялись. Она была ладная, крепкая, вся  начеку,
если ее обнимали.
     Когда вернулись, время оказалось послеобеденное, притихшее; Галка ушла;
Башилов без  цели  бродил меж домов. Одинокий, он натыкался  на воспоминания
там и тут. Холмы (их линия) рождали смутное беспокойство, а когда он отводил
от  холмов глаза, беспокойство  только усили-валось. Услышав детские голоса,
он втиснулся в красный уголок, тот самый  гибрид школы и детского  сада, где
обучался  и где сейчас по случаю лета сидели лишь малыши  -  бросали кубики.
Тишина. Грубо сколоченные школьные парты пустовали.  Башилов сел за одну  из
них - за ту, где он решал задачку про пункт А и про пункт Б, когда раздались
крики.  Он уткнул  тогда голову в тетрадь, а крики продолжались.  Он помнил,
как  он рванулся, пихая на  ходу в холщовую сумку школьные принадлежности, и
как  на него,  выскочившего  с сумкой,  сразу же  закричали: ?Почему он тут?
Зачем он... Уведите  его!? Мальчика  стали  уводить, потащили, прихватив  за
плечи так  грубо,  что  холщовая  сумка взметнулась.  Башилов-мальчик  ронял
учебники, тетрадки, сыпались карандаши, он ползал, подымал,  а его тащили за
плечи.  Уводя,  они  еще  и  зажимали  ему  лицо,  закрывали   глаза,   хотя
инстинктивно внявший беде и испугавшийся, он и без того не смотрел в сто-
     роны,  а только в  землю,  в  землю,  где  собирал  руками  потерянное,
собирал,  совал в сумку.  Их  пронесли в десяти шагах.  Отец  обгорел  очень
сильно, мать меньше, но ему и мать не показали.

     Вечером  пришла отработавшая смена, и  вечер был обыден, и  они  уже не
были великанами  в  робах, а он  не  был мальчиком,- взрослый.человек, автор
фортепианной сонаты, которую очень скоро  будут почтительно называть Первой,
Башилов  стоял в сереньком простом пиджаке и смотрел,  как они приближаются,
как проходят мимо. Шли по  трое, по двое, но только через полчаса, когда они
помылись  и сели за эти столы, он  увидел их вблизи,-  помывшиеся и в других
рубашках, аварийщики  расселись  под кленами, где им  уступили часть мест, а
вокруг  сразу захлопотали; была  им  и  бутылка  перед  едой; они  закурили,
задымили.  Башилов  был среди них гость. ?Это  -  Георгий. Это он уже совсем
выучился... Музыкант уже?,- говорили они друг другу про него одобрительно. А
он отвечал с готовностью, и это было как повторение, потому что говорили они
теми же словами, какими только что говорили с ним  и про него  старухи. ?Ну,
как жизнь в Москве, Георгий?? - спрашивали они. Они спрашивали про фильмы. И
про  метро.  И  про  членов  правительства.  Тогдашних  лет разговоры.  А он
улыбался. Он отвечал.
     А  те,  что  подросли  в  его отсутствие,  сидели  за скобленым  столом
неохотно, недолго: младое племя. Едва  пожав руку и  мельком на  ?музыканта?
глянув, они уходили. Зато старые знакомцы, стариканы и дядьки, хотя и сильно
поредевшие -  кто сгорел, кто умер,-  сидели за дощатыми столами  в точности
как прежде и, медлительные,  говорили о пожаре, что  случился не  так давно.
Сережка Король  - вот  ведь  кто  сгорел  на последнем пожаре! Человек  - не
кошка, сгорел,  и  нету, а  для него,  для Георгия, он был, конечно,  Сергей
Викторович, пожилой, крепкий еще  мужик - разве не помнишь? - так говорили и
спрашивали они.
     Считалось, что Сергей Викторович Король, обгоревший,  мог  бы и выжить,
однако вот в больнице, в городе, он сильно  затосковал. Возможно,  что после
пожара  у  него  что-то  случилось  с мозгами;  в  больнице он днем  кричал,
безобразничал, а ночью,  затосковавший, решил сбежать: вылез из окна. Он был
в  бинтах,  он был  обгоревший и плохо  видевший. Но  вот  с третьего  или с
четвертого этажа упал Сергей Викторович  Король?  Городская больница  была в
четыре этажа; нет, нет, больница  в три этажа, возразил Чукреев, и тогда они
немного  поспорили, медлительные и  раздумчивые: с четвертого, мол, этажа  -
это понятно, а можно  ли человеку  разбиться с третьего? Они редко  бывали в
городе:  они не помнили,  как выглядит больница.  Оказывается, упав,  Сергей
Викторович  Король  умер  не сразу -  его  сращивали,  резали,  сшивали, его
паковали  в  гипс, разгипсо-вывали,  опять  резали,  и лишь спустя месяц  он
еле-еле помер, задал работы, крепкий был!.. Они продолжали  обсуждать, когда
сиповатый  Ахтынский  приволок  гармонику.  Сильно  постаревший  и  тощий, с
красотой, выродившейся в длинный удивленный  нос, Ахтынский приволок из дома
- из чьего? - ту самую гармонику, тоже постаревшую, и держал  ее на коленях.
Ахтынский уже давно не пел. Он  терпеливо ждал минуту, когда  гость сыграет,
не  теребил,  но,  оказавшийся  до поры  среди женщин, приотстал  от  общего
разговора о  сгоревшем  Короле. Женщины спрашивали,  дергали, и он  негромко
сипел им, что сейчас Георгий сыграет, а мы  ж с ним в поезде вместе ехали, а
какая  толпища народу  в  Москве, но мы с ним пробились, а  какое пиво!..  -
доносилось до  молодого композитора сиплое бубненье. А аварийщики говорили о
последнем пожаре.
     Аварийщики  спели Выходили двое, затем  Напылили  куры, затем Чистоган,
затем долгую и бесконечную Жизнь прошла - на ней они и выдохлись, устали, но
затем они  пили, они  ели,  они  пели  еще,  все  смешалось,  рюмки, стопки,
полустаканы, и совсем  не скоро подошла  та  минута, когда Георгий  Башилов,
словно  спохватившийся,  отметил,   что  самые  удававшиеся  ему  в  детском
исполне-нии на  гармонике  песни, скажем, Конь твой  и Осень,  осень, они  и
правда  не  поют. Он в  ту  минуту сидел, подавшись  вперед и поедая  кружки
жареной  колбасы, а отметил мельком, кажется, сам он и попросил спеть Коня,-
кто-то  начал, но не смог. Было удивительно, но  старые аварийщики не  пели:
они не пели, не помнили, словно бы песню в их памяти стерли и вытоптали, как
стирают  подошвами и вытаптывают  траву у входа в дом.  ?Да затягивай же!? -
кричали  женщины на мужчин,  и  кто-то  попробовал, но вновь  прервались.  В
тишине стало  слышно,  как  засипел,  тщась,  Ахтынский.  Раздал-ся  смех, и
тогда-то  Ахтынский  протянул  гармонику:  давай,   мол,  музыкант,   давай!
Гармонику передавали из рук в руки, ее  передали через стол, а потом Георгию
-  он взял. Какая ж она  была  легкая! И  какая  тяжелая  была в  ходу!.. Он
улыбнулся,  давно,  мол, не держал в руках.  Давно не пробовал. Он  начал  с
забытого ими Коня, но и с сопровождением Коня не подхватили, и опять женщины
закричали: ?Затягивай!..? - но опять впустую: это была песня, которую уже не
пели. А  музыка просилась теперь с такой силой,  словно  бралась объяснить в
людях все и сразу.
     Сменив  тональность, Башилов сращивал мелодию песни с довольно  далекой
музыкальной темой. Он  перешел  вдруг  на куплетный  строй,  отчего  родился
забирающий  шлягерный  мотив;  шлягер  возник быстро, мелькнул  и  умер,  но
Башилов еще  раз вернулся в  вариации и скользнул  по  нему, как  бы дразня.
?Сильно!  Сильно!..? -  закричали  они, чуткие, но он вновь свернул и ушел в
едва ли узнаваемые  ими  глубины.  Держась  сонатного принципа,  он  обыграл
мелодийку Коня не спеша, дал столкновение и развитие,  после чего разработка
сама собой  подарила несколько  удивительных всплесков.  Он  улыбался. Клены
стояли не шевелясь. В нескольких шагах слева слушали гармони-ку Галка Сизова
и болезненная ее мамаша; Галка мигнула: освобожусь, мол, от мамы  и подойду,
играй.
     Он играл - и поверх гармоники  смотрел на бледно-желтый факелок завода,
где вяло сгорали отработанные газы.
     Было - как  раньше, и,  как раньше, пение величаво затормозилось, когда
сзади замычал дурачок Васик, на которого тотчас прикрикнули. Но он уже попал
в  поле зрения,  и  Башилов успел увидеть  лицо своего  одногодка - безусое,
детское лицо слабоумного. Как и раньше, Васик страдал,  боясь, что прогонят,
и потому, остановившийся  в пяти шагах,  застыл там  и немо шевелил  губами:
пел.  Когда  принялись  вновь  за   еду,   он  сел  наконец   за  стол,  уже
непрогоняемый. Ему придвинули горячей карто-шки. Башилов  погладил Васика по
голове, тот  расплылся в улыбке,  а кругом слышно  было  движение  по  столу
тарелок, стук ножа.

     ?Ты  разве  не замечал?? - ?Что?? -  и  тогда  же,  в  застолье, он  не
удержался, вытоптанностъ  песни поразила, а пьяному нет кощунства, как нет и
запрета, чтобы убедиться вполне и проверить. Когда после обильной выпивки он
вновь заиграл, хмель куда острее нацелил его игру. Умышлен-ного или, скажем,
показательного эксперимента  не  было,  а все же пьяный  про себя  знает,  и
пальцы музыканта знали, что он тогда играл, хотя бы и на  пыльной,  дрянной,
старой  гармошке. Он  играл  Венули с полудня, звавшуюся также Венули ветры,
знакомую и уже  певшуюся  сегодня  в застолье песню,- он играл ее,  прячась,
выставив совсем уже простеньким напевом,  вроде как отложит сейчас гармонику
да и  выпьет стопку, а  там  еще стопку, а  вы,  подхватившие, пойте, пойте!
Однако  с  ленцой наиграв  тему, Башилов  ее  не  бросил: это  было  как  бы
фортепианное  вступление,  когда  виолончель  или,  скажем, альт  молчит,  а
пианист  вырывается  несколько вперед. Явив форму  он уже второй  вариа-цией
вдруг придал старой  песне задора и  жизни,  буквально  растворив  мелодию в
потоке триолей.  Он  звенел,  он баловался,  он  видел,  что  слушают уже  с
удивлением, отчего еще и добавил звонкости, в  то  время как басы нарочито и
несколько иронично притопывали за жаворонковой ладовой спешкой. Третий взлет
он  сопроводил  пышными  и чуть холодноватыми фигурациями,  а-ля фортепиано:
немножко роскоши  не помешает. И лишь в четвертой, в  минорной,  вариации он
дал  им,  слушав-шим, впасть в  непосредственное  чувство:  оживив тревожную
ноту, скрытую в песенной теме, он  без оттягивания, сразу  и с маху выпустил
мелодию  на  свободу, давая ей поплакаться,  а  им поплакать.  Нет,  криков,
восторга  не  было.  Он и  не  ждал  криков.  Они  замерли.  Притихшие,  они
продолжали  есть  помидоры,  яйца,  хлеб,   двигая  руками  замедленно,  как
расслабленные:  мелодия с ее  рыданиями  сидела  уже  в  самом их нутре; две
женщины  беззвучно  плакали.  И конечно,  никто из  них  не  мог  бы  сейчас
подхватить или даже просто подпеть эту песню. Они не смели. Хмельной Башилов
еще и  прошелся по  мелодии,  потоптался  на  ней, а  затем,  ясно  и широко
оповещая об убиенной песне, завершил светлой лаконичной кодой.
     Меж  первой  и второй вариациями у них все  же была возможность,  когда
возник  крохотный   просвет,   промельк,  соломинка,  за  которую  могли  бы
схватиться;  в тот особенный  миг отрыва показалось удивительным, что итогом
всей  этой  музыки,  если  не  считать  саму  музыку,  явился  легкий мотив,
мотивчик,  который  захмелевший  Башилов  и  стал  вдруг  наигрывать   двумя
пальцами, отчего  их  глаза оживились. Они как бы воспрянули. И конечно, они
бы  запели, но  он не  дал. Вероятно, так бывало и в детстве: он  выхватывал
глубинную  народную  мелодию, брал  из куста, мелодии не  живут в одиночку,-
брал  и выпячивал,  вынимал ее  нутро на  обозрение всем, а потом доводил до
такого блеска, что им не одолеть, не справиться - открыть рот  и закрыть. Их
голоса  как бы угасали один за одним. Они смолкли.  И раз от разу переходили
на песню, которую  он еще не играл. Конечно, иногда они смирялись неохотно и
пробовали, сопротивляясь, петь  с ним в  парал-лель.  Башилову  было восемь,
кажется, лет. Но мальчик уж тогда был нацелен. Инстинктом, пальца-ми, нежной
кожей щеки он уже верно чувствовал опасность, когда уступить им значило быть
личнос-тно  задавленным, и оттого-то, сталкивая  меж собой  голоса  женщин и
вроде бы хитря, как хитрят дети, мальчик  сам переигрывал и заигрывал вторы.
Мужчины молчали, ожидая. Женщины сбились. А Башилов-мальчик все дурачился на
своей певучей гармонике, и как затягивание времени, как  продление баловства
возникло  подспорье  мелодии  - тогдашние детские  его  вариации, хотя  бы и
робко,  ребячески, но они  засверкали, заискрились, тесня и не давая женским
голосам ни пяди,  ни кусочка  музыкального  пространства,  на котором  песня
могла бы заново выкрепнуть и  выжить. Он уже в детстве забивал их пение. ?Ты
разве не замечал?? - спросила  Галка  тогда,  у  озера,  а  он  переспросил:
?Что?..?

     Казалось,  поселок отпускает легко, и потому тихо уйти было здесь проще
простого:  только за дом, а уж дальше никого  не  встретишь.  Они пошли в ту
сторону,  где горы,-  горы были невысоки, из долин  пахло влажной травой. Он
скрывал, что женат, и, когда Галка спросила, он ответил ей:
     - Нет.
     - А вроде сказали - женился...
     По  неясной  какой-то  причине  он  упорно скрывал первый  год, скрывал
второй и  только  на третий,  наконец  осмелев, стал признаваться  сторонним
людям, что женат. Возможно, это был  безотчетный страх перед поселком: страх
сознаться в личном. Галке, женат он или не женат, было не так уж важно - она
не строила планов, и он это знал. Сидя в ковыле, они оба  смеялись тому, что
руки аварийщицы оказывались ничуть не слабее рук музыканта, хотя у него были
достаточно сильные  руки. Пахло степью.  Жить  казалось  просто,  как  траве
расти, а ковылю выпрыгивать над травой и покачиваться. И сумерки были легки.
Они возвращались усталые  -  медленно шли,  удивляясь,  как далеко  забрели.
Поселок обладал  особенностью:  сколько  бы мало  ни ушел от него, казалось,
ушел далеко.
     - Уеду я,- сообщила Галка. - Скучно здесь становится...
     Он спросил:
     - Куда?
     - Посмотрим.
     У Чукреевых его ждала та же опрятная комната. Постелено  ему было чисто
и у открытого окна,-  через окно,  припозднившийся, он  и влез. В чистоте он
чувствовал себя как пух в воздухе. Чукреевы  были без  детей: сын  Андрейка,
одногодок  Георгия,  шести  лет  от  роду  был  убит  молнией,  когда  шел с
Башиловым-мальчиком рядом и когда в  долинах невысоких гор было полным-полно
тюльпанов. Тогда он не увидел молнии и, кажется, даже не услышал, а Андрейка
просто споткнул-ся,  упал, лицо у него стало серое. Детей у Чукреевых больше
не было, и любили они Башилова, переместив с сына частицу любви на того, кто
шел рядом во время удара беззвучной молнии... Завтра  Башилову было уезжать,
он  лежал  в  чистой постели  и  у окна,  усталые  ноги гудели, он  лежал  и
улыбался: родина.
     ?Конечно, ты ляжешь у нас. Слов нет!? - сказал Чукреев в первый же день
и в первый же час, когда Башилов-музыкант приехал.
     И жена Чукреева тогда же сказала: ?Ну ясно?.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0459 сек.