Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

Скачать Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

4

     Боялся  взрыва снизу,  а удара сверху  - и  повторение этих сложившихся
слов  не  было  пустым, так  как к этим словам  и  картина  была,  житейская
картинка, почти что факт.
     В  какой-то  мере это  уже однажды было, пояснял  он. Был взрыв на  том
самом заводе, когда шел к поселку, шел мимо, и после взрыва взлетевшая доска
вдруг упала рядом,  в шаге, с грохотом; эта рядом, а следующая доска попадет
точнее,  то есть могла же она попасть и ударить в  висок, и, стало быть, вот
он, удар сверху, от которого он, музыкант, погибнет немедленно. И немедленно
же в замену ему закричат  дети,  маленькие или  даже новорожденные, красные,
разинутые, крохотные рты. Они закричат, а воображение, разумеется, дорисует,
что это уже не просто писки  и крики, а хор, они поют, да, совсем малые, да,
в  пеленках, да,  новорожденные с красными  крохотными разинутыми ртами, они
поют,  и получается, что он, камерный музыкант, искупил;  получается, что он
не боится, а  хочет  этого  удара  сверху, удара  доской, как бы  беззвучной
молнии, чтобы упасть как споткнуться и зарыться серым лицом в землю...
     Сын  Башилова,   молодой  инженер,  довольно  красивый  и,  разумеется,
заехавший  перед Новым годом к родителям, чтобы  их поздравить  и поклянчить
деньжат,  рассказывал,  что   воображение  отца  не  ограничивается  поющими
младенцами -  а  кстати,  нет  ли  там  прокравшихся в подкорку и потихоньку
поющих ангелов? Он рассказывал, что возле дома  и на улице было тихо, совсем
тихо, но начинающему стареть композитору показалось, что на улице только что
пели.  Стареющее  воображение, увы, скачет как  хочет. ?Там только  что пели
песню,  да, да, я  слышал: там проходили люди, совсем  простые люди, маляры,
кажется,  и  пели!..? - настаивая на своем, композитор  Баши-лов  уже сильно
нервничал.  Дергаясь  по квартире туда и сюда, он наконец подходил к  окну в
своем кабинете.  Он осторожно открывал окно  и  выставлял голову. Он стоял и
вслушивался.
     Сын  тем  временем  тоже нервничал;  сын,  который  приехал  поклянчить
деликатно денег  и ждал под  просьбу удобной минуты, теперь уже разъяренный,
взвинченный, выскакивал на лестничную клетку  и  стучал  к тем соседям,  что
любят во всякий народный  праздник широко  погулять: ?Эй, вы?!  Опять  у вас
кто-то  орал?!?  - ?Никто не орал?. -  ?Что?? А из-за  двери вновь: никто не
орал, было тихо, клянусь  тебе, мертвая тишина! - и верно: тишина... тишь...
и часы на руке тикают.
     И  тогда сын,  молодой и  довольно  красивый инженер,  возвращался, пил
холодной  воды  и  обнаруживал  начинающего  стареть  отца   в  кабинете,  у
приоткрытого   окна.  Отец  выставлял   в  окно  сильно  поседевшую  голову,
вслушивался.
     Сын подходил ближе и спрашивал:
     - Ты что, отец?
     - Ничего...
     Сын трогал ладонью стены; кабинет  был  обит  звукопоглощающей  губкой.
Композитор, что и понятно, хотел тишины.
     Кабинет  Башилова  был  мал,  фортепьяно  умещалось  с  трудом,  но, по
счастью,  имелись  две  глубокие ниши, в одной стояла  дорогая проигрывающая
система,  в  другой - фонотека,  пластинки  классической  музыки.  Небольшое
кресло  было креслом-качалкой, покачивалось оно мягко, а все  же  нет-нет  и
протирало ковер, за что  жена  не раз  выговаривала, и, однако же,  он любил
качаться именно на мягком  ковре, а не на  жестковатых паркетинах, которые в
отместку иногда неприятно  похрустывали. Башилов любил сочинять в кресле. На
коленях стопка бумаги, в руках - ручка.  Так он и сочинял  - рисовал ноту за
нотой и  бесшумно покачивался. За фортепьяно он лишь  импровизировал ближе к
ночи, усталый.

     Когда    шло    постепенное   и    не    очень-то   легкое    признание
Башилова-композитора, отчасти  ради  этого признания  Башилов-пианист  много
концертировал. Написанная  музыка должна играться. И понятно, что сонаты для
скрипки,  а  также  обе  для  виолончели,  из  которых впоследствии особенно
ценилась Вторая, исполнялись с кем-либо в паре прежде всего самим Башиловым;
игрой  убеждал  он как  скрипачей,  так и  виолончелистов,  убеждал  долго и
настойчиво, пока сонаты не  стали говорить сами за себя.  Но и  когда сонаты
обрели  жизнь,  он исполнял их.  Не  числясь  в  ряду  известных пиани-стов,
Башилов все же, несомненно, обладал определенным  исполнительским  почерком.
Ему  было  лет  тридцать   пять,  но  не  больше,  когда  однажды  во  время
концертирования  в  Пскове,  в  перерыве после  первого  отделения,  к  нему
подошел, точнее, подскочил некий человечек.
     -  Здрасте,-  радостно  пискнул  он;  небольшого   роста,   с   резкими
преждевременными морщинами,  он  был из тех, кто  все повторяет: здрасте,  и
вновь:  здрасте, умиляясь и  заглядывая  в самые  глаза, какой,  мол, артист
рядом. Он умилялся, млел, а Башилов отметил, что руки его  дрожат. - Помните
меня? - спрашивал он, но Башилов, конечно, не  помнил, пока не было сказано,
что  это  и есть Геннадий  Кошелев, малоудачливый певец, притча  во языцех в
поселке.  И  конечно  же  Кошелев тоже  узнал пианиста не по лицу,  узнал по
фамилии, по афише.  - Такие вот наши судьбы. Вы  уже большой  музыкант,  а я
ничто, совсем ничто,- торопился сказать Кошелев, подбежавший, подскочивший в
перерыве концерта,  и  Башилов ожидал, что  он попросит  сейчас, сию  минуту
денег.
     Но  он не попросил денег. Он  попросил о разговоре,  и Башилов подумал,
что  уж там-то, в разговоре, он их точно  попросит,-  Башилов даже и взял  с
собой  сколько-то, когда отправился поужинать; но вновь  ошибся. Кошелев и в
разговоре  попросил о  другом  -  он хотел  петь  в  ресторане,  в  скромном
ресторане, и это  не прихоть,  не временная блажь, а  итог размышлений,  это
итог, и, значит, он нашел  свой путь: малому кораблю малое плаванье.  Он был
бы счастлив петь в небольшом ресторане,  да, да, счастлив,  он при музыке, и
ничего  в жизни ему больше  не надо, он именно  что  нашел свой  путь. Но  в
том-то и закавыка, что жизнь сложна и что, пока нашел путь, он со  всеми уже
перессорился  здесь, в  небольшом Пскове. И  потому хочет поменять псковское
жилье  на  Подмосковье,- нет, нет, он знает, что поменяться на Москву  - это
трудно, дорого, сложно! он бы и  просить не стал! - он будет вполне счастлив
в подмосковном ресторане, даже и в небольшом.
     Он  просил  композитора  и  пианиста  Башилова  заехать  в  Одинцовский
райисполком  Московской области,  где и замолвить  слово, чтобы не  были они
слишком суровы и  чтобы  помогли  обычному человеку  по  фамилии  Кошелев  с
обменом  и с  пропиской. Там, в Одинцовском,  нужно  чуть-чуть  подтолкнуть.
Лучше всего прихватить с собой на полчаса  какого-нибудь, скажем, чиновника,
влияте-льного дядьку из  композиторского  Союза, а  уж дядька  сам в  лучших
словах скажет о Башилове, а в связи с ним - о Кошелеве...
     Башилов пообещал; Башилов не только пообещал, но и  все сделал, так как
не сумел  выбросить из головы маленького  певца и его слов, сказанных  тихо,
просительно: ?Нас только двое из Аварийного. Кто же поможет мне, если не вы,
Жора...?
     ?Георгий?,-  поправил  тогда  Башилов  машинально,  хоть и  не  чурался
прежнего своего имени.
     ?Да,  да, конечно,  Георгий,  я и  на афише видел:  ?Георгий Башилов?,-
заторопился исправиться тот.
     А через год  Кошелев,  поменявшийся в Подмосковье, в знак благодарности
пригласил   Башилова  в  ресторан,  в  котором   теперь  пел:  как  водится,
композитора  хотели   напоить,  накормить,   ублажить,   Башилов   же  долго
отказывался,  кивал на занятость. Однако и тут  щемящая память об  Аварийном
поселке пересилила, Башилов ответил согласием, выкроил время  и посетил этот
далекий   загород-ный   ресторан,  кажется,  ?Петушок?.   Против   ожидания,
композитору  там  понравилось.  С  женой и  сыном-школьником  Башилов жил  в
каждодневных  трудах,  однообразно и, пожалуй,  скучновато, пресно,  а  тут,
расслабившийся, он посидел за  убранным столиком,  вкусно поел,  а  также  и
выпил.  Гремящий  лабудовый оркестрик и поющий Геннадий с галстуком-бабочкой
ему  тоже  в общем  понравились, хотя  не  обошлось  без  привкуса пошлости,
особенно  же в процыганских этих объявлениях, видно, вошедших  у ресторанных
людей в моду.
     -   Для  нашего   гостя,   известного  композитора   Георгия  Башилова,
исполняется песня Ехал на  ярмарку... - выкрикивали  с  пятачковой  эстрады,
отчего  слюна  у  гостя делалась во рту кисленькой и гнусной, однако оркестр
гремел, Геннадий пел, а все новые и новые  люди шли танцевать, толпа входила
в экстаз; было шумно.
     Выбравшийся из кислого самоощущения Башилов увидел  этих людей поближе:
одни  подпевали  и  веселились,  другие  танцевали,  притихшие  в  объятиях,
счастливые и музыкой и минутой. Он не обольщался. Он видел и тех, что совсем
не  вязали  лыка, жестикулировали,  мычали  и даже плохонько выявить себя не
могли,  не  умели,  чем  вдруг   остро  напомнили  Башилову   безголосого  и
страдающего дурачка Васика. Один из них все лез в глаза; в конце он сполз со
стула под стол и там, под столом, плакал. Про  него забыли. Вокруг него были
только  ноги,  мужские  и  женские.  Эти  вот горькие,  застольные  или даже
подстольные  слезы хотя  и  были, разумеется, второго  сорта, но  ведь  тоже
слезы, тоже человеческие. И еще: как ни мало было  в гремящей песне, как  ни
ничтожно мало, крупиночка ее, музыки, все же таилась;  расплюснутая в  угоду
тексту,  распятая, невнятно повторяю-щаяся на припеве  и гоняемая туда-сюда,
она все же  жила, и  не было это  лишь  голым ритмом аккомпанемента, не было
сплошным  свинством. Башилов сидел  за столиком,  курил. Он  уже ограничивал
себя в куреве, это была третья за вечер. Башилов думал: музыка - это музыка,
и  разве  я  такой  уж  высоколобый?  или сноб?.. Он как бы пинал  себя  все
усиливающимися пинками: а разве, мол, я не хочу написать песню или  музыку к
лирическому фильму? Разве я не хочу сделать тепло простому человеку, который
устал,  наработался,  который  настоялся  к  тому же в  очередях  и которому
недосуг искать  и находить изыск в моих сонатах  и трио?.. Так или почти так
думал тогда композитор.
     Песни  были написаны в  течение полугода.  Башилов  не перешел  в  ряды
приспособленцев   фольклористского  толка,   не  стал  он,   разумеется,   и
песенником, но несколько он написал; среди них были удачные.
     Конечно  же,  истинные  музыканты  судачили в  тот  год  о том, почему,
порывая с  традицией (что еще  вчера была модой), Георгий  Башилов вывел  из
нового   своего   квинтета  сопранный  саксофон,   заменив  его  еще   более
традиционным фортепьяно;  да, музыканты судачили, спорили, восторга-лись, но
куда  большее  число  людей,  неизмеримо  большее,   пусть  даже  совсем  не
музыкантов, восторженно приняло  в тот  год новую появившуюся песенку Тополя
меня  помнят  мальчишкой. Эстрадники подхватили  сразу  же.  Радио распевало
Тополя  беспрерывно,  и  уже  студенты  пели в  электричках  ее  под гитару.
Совестясь, да  и  просто  на всякий случай, Башилов загодя все же взял  себе
псевдоним.
     Две  из  них, из песен, как  знак земляческой привязанности и любви, он
подарил для первого исполнения Геннадию Кошелеву, когда же обе они произвели
впечатление и,  что называется, прозвучали, Геннадий с ними  впервые в жизни
попал  на радио;  он их там спел, записал,  а единожды просочился даже и  на
голубой  экран в  специальную передачу  о  новых растущих певцах:  это  было
счастьем, нечаянным счастьем! Больше его никуда не приглашали, но Кошелев уж
и тем был потрясен. Теперь он  знал, что жизнь прошла не напрасно. Он твердо
знал,  что,  как бы ни опускался,  у  него  до  конца дней будет теперь  что
ответить знакомцам и знакомицам, тычущим в его сторону  пальцем. Он долго не
мог прийти в себя. Ошалевший, он беспрерывно в те дни звонил (?Нет,- говорил
ему  Башилов,- не  могу, никак не могу...?), зазывая композитора в ресторан,
где его будут угощать каждый день  и где каждый день ему будут петь песни, а
если шлягерная музыка противна, он  Георгия Башилова и тут вполне  понимает:
он  приглашает  Георгия Башилова в  понедельник или, скажем, в  среду, когда
оркестр не работает и когда в ресторане совсем тихо,-  можно просто посидеть
покушать. Башилову приглашения стали в  тягость, он и слышать  не хотел  про
?Петушок?.

     За  окнами тогда кропил дождь. После одиннадцати  в пустом и полутемном
ресторанном  зале, при  одной лишь несильной люстре, его угощали  Геннадий и
два  его  лабуха  с  гитарами и  саксофоном,  немножко  пьяненькие  и сильно
счастливые  гостем. Рядом  с  ним, крутясь, подсаживались  и  тоже пробовали
хрипленько  подпеть  молоденькие официантки,  иногда  вдруг милые. С улицы в
окна заглядывала, даже  тарабанила, какая-то молодая пара без зонта, умоляя,
чтобы пустили  внутрь. Пустые  столики и емкая  полутьма ресторана создавали
настроение,  время не двигалось, было тихо, и Геннадий, сидя  за столом, пел
совсем негромко.
     Чуткий, он не надоедал, не лез с башиловскими, с теми песнями, и лишь в
ряду  прочих он как-то  спел одну из  них, спел вдохновенно. Башилов был под
хмелем, спросил: знает ли Геннадий, как эта песня возникла?
     Расслабившийся, он повторил:
     - Знаешь ли, откуда она?
     - Конечно,- с готовностью ответил Геннадий. Он как бы  выдернул  из рук
лабуха гитару, побренчал,  а затем, аккомпанируя, чистым и без хрипа голосом
пропел  маршеобразное  вступление Второй  виолончельной  сонаты.  Он  совсем
неплохо выявил соотношение тональностей, а ведь они несли характер.  А затем
- что было  куда более удивительно!  - он пропел отдаленный  прообраз  этого
вступления, мелодию поселка, которую Башилов отчасти уже и забыл.
     - Молодчина! - похвалил Башилов.
     Слово  упрощает,  и если  Башилов  говорил,  что  ?использовал  мелодию
поселка?, это  не означало,  что  он  и впрямь вплел некую  мелодию в  ткань
музыки: речь не шла о некоем заглядывании в сборник поселковского мелоса, ни
даже в память,  речь шла о  довольно  сложных фольклорных  усечениях, когда,
репризно усиленная, вдруг возникала завораживающая, заклинающая  башиловская
музыка; не  без  пышности  в статьях писали,  что  музыке  присуще то долгое
раздумье,  которое  прежде  всего  мучительно,  какому  бы  веку человек  ни
принадлежал.
     - Молодчина!..
     От похвалы просиявший и молниеносно опрокинувший в рот стопку, Геннадий
запел теперь сохраненные памятью поселковские голосовые ходы той же темы; он
пел  и ясно  наслаждался  ускользающей, отмирающей  полифонией; Башилов  же,
покуривая, думал о  чуткой его музыкальности, о том, что голос простенький и
несильный, а жаль. Башилов расслабился, выпил еще;  кажется, он выпил много,
и уже с подробностями  он рассказал вновь о посещении поселка, в частности о
крикливой  Василисе-старой, по  мнению  которой оба они, музыканты, сосут из
родных мест соки.
     - Это про меня ведьма  кричала. Про меня. - Геннадий смеялся, а Башилов
покачивал головой - не только, мол, про тебя.
     Вспомнив больше, Башилов сказал:
     - А знаешь, Гена, они перестали петь именно те песни, которые  я хорошо
играл... Удивительно?
     И вновь Геннадий поразил: он ответил, что это совсем неудивительно, что
вот сейчас, к  примеру,  он только что спел праоснову башиловской  песни - и
что же? - а то, что рядом с башилов-ской она как-то потускнела, постарела, и
петь ее как отдельную песню теперь, конечно, не хочется.
     Башилов спросил, уже больше доверяя его музыкальности:
     - Почему, Гена?
     - Был бы певцом, сразу бы почувствовал.
     - Я пел мальчиком...
     - Написав песню, ты собрал с молока самые легкие сливки.  Мужики и бабы
начинают  петь   вроде  бы  свое,  поют,  но  твоя-то  удобнее  для   пения,
мастеровитее; она  встает им  поперек горла - сбивает,  заворачивает в  свое
русло...
     - И что же?
     - Они или немеют, или поют твое...
     Разговор прервался, так как Геннадия позвали попробовать шашлыки, да, в
ночное время шашлыки  уже второй раз готовились  специально для гостя. Гость
же  (напомнили!) неожиданно впал  в  мрачность:  в  сущности, Башилову  было
неприятно,  что  Геннадий так легко понял  и тем  более так  легко и  просто
отнесся к тому, что болело,-  когда  выхватываешь из пьяных рук гитару, пой,
но не поучай.  Кругом  Башилова в  полумраке  стояли  пустые столы.  Тихо...
Музыка не  подымается ступенькой выше, если заигрывает с формами, из которых
ушла жизнь. Мысль Геннадия ясна и не  без глубины, но распорядился он давней
башиловской  болью, как  шашлыком,  как девицами.  Башилов  недовольства  не
выказал, но слова маленького певца сделались той каплей, что точит и точит.
     Он слышал  их голоса - да, древесный уголь, да, привезенный!..  а глаза
для чего?.. а чтобы мясо не сгорело, кропите водой!..
     Известность  Башилова  в  музыкальном  мире  к  этому  времени  заметно
выросла, давались авторские концерты, а уж камерные ансамбли за композитором
следили  неотрывно и  уже в  год написания спешили  дать жизнь его сонатам и
трио. И начавшееся расхищение его музыки песенниками было также своеобразным
признанием. Но ведь  так  или иначе его  музыка  шла к людям.  Популяризация
вовсе  не   презренна,  а  даже  необходима,   и  Башилов,  сын  двухэтажных
облупленных  домишек, это вполне осознавал. Так было, так будет: более всего
композиторы-песенники черпают  из  классики, но,  если  современник  чего-то
стоит,  как не взять у него. Он вспомнил: в поезде, за чаем, когда он ехал в
Киев,- он тогда же, за чаем, исполнявшуюся по радио песню узнал и улыбнулся.
Сложными ходами искусства он, Башилов, создал на основе поселковского мелоса
квинтетное скерцо, из которого, в свою очередь, предприимчивый и талантливый
песенник сотворил свой  маленький  шедевр. Песня и  впрямь была неплоха, и в
поселке  грузную глубинную  песню-праматерь,  надо полагать,  петь больше не
станут, зато начнут петь  именно эти  вот куплеты песенника; круг замкнулся.
Башилов давным-давно не играет на гармонике, он больше не сочиняет песен, но
его музыка все равно бьет и бьет по поселку.
     - Я поеду, пора.
     - Геннадий сейчас же придет...
     Но гость с  неожиданной  посреди  ночи твердостью повторил, что поздно,
что ему пора, и, не дождавшись вторых шашлыков, отбыл.

     Когда  несколько  лет  спустя  Башилов  решился  навестить  поселок, он
предвидел, что перво-родных песен  уже не услышит,  и  сказал  жене: ?Еду на
песенные руины?. А она: ?Скучно  не будет?? Он не сразу  ответил,  думая как
раз  о   музыке,  выпорхнувшей  из  его  квинтета  и   опосредованно,  через
эстрадников  и   радио,  несомненно,   уже  добравшейся  туда.  Ласковый   и
чувственный   шлягер   уже   зазвенел,  зазвучал  в  двухэтажных   домишках,
расположенных буквой П, зазвучал, и запомнился, и остался в ушах их надолго,
иначе что это  за шлягер. Песенник - это миллионное тиражирование, с которым
не может тягаться живое пение. Техника добралась, они  не  пели, а  заводили
пластинку, они  врубали  на всю громкость, после чего  чужой и сладкий голос
певца заливал пространство междомья.
     ?Скучно не будет?? - и  тогда  Башилов зазвал с собой жену, быть может,
именно  потому,  что ехал на песенные  руины. Ему  стукнуло сорок,  он был в
самом  соку и ехал  показать ей следы  былого.  Они  отправились  на машине,
отчего еще более их поездка с самого начала стала похожа на туристическую: в
пути много фотографировали, осматривали, заодно  же бросали  своим приятелям
открытки в  каждом месте, где ни случился ночлег,-  от столицы  до  Урала на
своих  колесах!..  Едва появились отроги гор,  Башилов уже рассказывал жене,
как  странны  бывают эти горы зимой  или  в дождь,  сточенные, смягченные  в
вершинах Уральские горы. Погода обещала быть устойчивой. За  машиной хвостом
тянулась жаркая белая пыль. (А песен, конечно, не будет.) Жена разглядывала,
как  ближе к югу горы делались плоскими  и высились вовсе без гребней, холмы
как  холмы.  ?А  в  долинах  весной,  конечно,  тюльпаны!  А   воздух  самый
целебный!..? - восхищался  Башилов,  стараясь притом восхищение не испытать,
но  передать   ей.  Левой  рукой   он  удерживал  руль,  правой  показы-вал.
Отстраняясь  рассказа ради  от родства с местом, он  был, в сущности, гидом,
нет, нет, скучно не будет.

     В  трех  домах   по-прежнему   шла  жизнь,  люди  ходили,  здоровались,
выглядывали из окон.
     А под кленами было опустевшее место - один скобленый дощатый стол исчез
совсем,  другой  свалился  набок, растеряв половину  досок, и  лишь  третий,
последний стол кое-как стоял, стар и трухляв.
     - Здесь они пели,- говорил Башилов жене, неожиданно для  себя продолжая
держаться  турист-ского  тона,  который  и  впрямь  легче  и  быстрее  давал
смириться  с уходом былого. Башилов словно бы  знал все  наперед: знал,  что
столы ветхи, что скамьи гнилы и что песен здесь больше не поют, но словно бы
не ветхость и не отсутствие  поселковского пения были  сейчас главным, а  та
простецкая  возрастная  истина, что все проходит и уходит.  Мудрость, но  не
горечь. Башилов явно спешил показать жене, и было понятно, почему он спешит,
не печалящийся, но словно  бы спохватившийся, что  и  трухлявые-то они,  эти
столы и скамьи, не  вечны, что и шаткие, прогнившие, они тем уж хоро-ши, что
как-то устояли и стоят. Башилов трогал рукой - ведь стол, ведь стоит  и ведь
без обмана,  есть чего коснуться ладонью, и ведь совсем скоро приедет, может
быть,  другой  человек, придет, притащит-ся,  пыльный,  но ни коснуться,  ни
показать  ему будет  нечего.  Время от времени Башилов просил, чтобы и  жена
коснулась стола ладонью.
     - Вернувшись с вахты  и помывшись, вот здесь  они садились...  Огромные
люди, они ели, они пили чай, чашку за чашкой неторопливо и долго...
     - Ты рассказывал, что на поминках пели - тоже здесь?
     -  Здесь!  Все здесь! - И Башилов широко развел  руками, приглашая жену
представить  себе,  домыслить  сидящих  за столами,  за  длинными  вот этими
столами,  там и  тут людей.  Он  тотчас же  и  рассадил  их. Он пояснил, что
мальчик  с гармоникой сидел обычно тут, а там - мужчины,  а там  - женщины с
высокими голосами. - Покойник?  - он переспросил. - А  покойник в  это время
был, разумеется, на кладбище. Ты  думаешь, что  поминки - это когда покойник
на столе? Нет, нет, дорогая, поминки сразу же после похорон.  - Он, Башилов,
с детства пел на поминках и спутать никак не может - ты уж извини. Нет, нет,
факельщик - это из кино, никаких факельщиков у нас не бывает, у  нас  просто
много пьют, много едят, ну и поют тоже.
     Клены также состарились;  при  такой  жаре их  чахлая тень  не защищала
святого места. Но Башилов и Башилова не уходили  - жена была под широкополой
шляпой,  а он держал над  головой  от  солнцепека  газету,  другой рукой  он
взмахивал, поясняя свои  слова, свои чувства. Их  не разделило. Как бывает в
доброй  семье, утраченное одним  утрачивает и  другой;  жена Люба на  глазах
теряла эти столы, эти скамьи и постаревшие клены с чахлой тенью.
     А из дома, что слева, показалась не торопящаяся старушка: шла к ним.
     Острым глазом Башилов признал в ней тетку Чукрееву, правильнее  было бы
говорить ?бабку Чукрееву?, так сильно она постарела; все же это была она.
     - Чьи будете?
     - Баба Алина, а ведь вы не узнаете - это я, Георгий.
     - Ой! - Она всплеснула руками.
     Узнав, бабка Чукреева  быстро-быстро заговорила, предлагая пройти к ней
в дом. ?Ой, да какая ж у тебя  жена!  Ой, да прямо красавица!..? - причитала
она и опять звала к себе в  дом, но Башиловы не шли. Они объяснили старушке,
что  они закоснелые путешественники и что приехали  они на машине, как будто
это снимало разом и гостеванье, и вопрос о  ночлеге. Они сказали, что совсем
ненадолго, проездом. Старушка не поняла. Но кивнула. Будем ли, спросила она,
пить чай, и кликнула.
     Она еще  раз кликнула высоким  голоском, по-птичьи, после  чего из дома
выползла  на  солнцепек  и подошла  к кленам вторая старушка -  с чайником в
руках. Солнце  ровно  жгло и старушек, и чахлые клены, и горы вдали. ?Но чай
здесь все-таки  пьют!? -  подмигнул  Башилов жене.  Он  все  отмечал,  такой
наблюдательный. И  когда бабуля Чукреева  принесла на всех стаканы, Башилов,
тут же воскликнув,  отметил очевидное  отсутствие размаха и  упадок - четыре
стакана, что за скудный чай?!  - на что они, старушки, закивали, да, да, и с
чаепитиями  уж  все  кончается, жизнь  кончается,  чай тоже. Вдвоем-то  они,
старые,  и  чаевничают. Обе вздохнули.  Обе сказали, что  старики сгорели да
померли, а ведь у молодых все по-своему, по-иному.
     - Столы повалились,- сокрушался им в тон Башилов.
     -  Энтот  вон  пока не повалился, мы за него  осторожно  и садимся  - с
краешку...
     С  краешка все четверо и  сели,  жена  Башилова обмахнула,  прежде  чем
сесть, шаткую старую скамью от пыли. Чай пили медленно. Чай был вприкуску.
     Пересекая междомье, изредка проходили поодаль  обитатели домов, жильцы,
сильно  обновивши-еся  временем,-  незнакомые или  совсем молодые; некоторые
поднимали на приезжих глаза. А бабка Чукреева, бабка Алина, все рассказывала
- вдвоем, мол, пьем  чай,  так же вдвоем и песню  иной раз, старушечьи песни
слушать слушают, но только уж никто не подтянет. Чай вдвоем, песни вдвоем...
Старухи пустились вспоминать о том, что за люди были в  прошлом,  как и  при
каких  пожарах  сгорели они, а  Башилов, возбуждаясь  все больше, словно  бы
подкидывал и подкидывал старухам имена:
     - А Король?.. А Ахтынский, какой же силач, какой же мужик был!
     - Сгорел,- кивали старухи; обе они не знали, зачем он явился вспоминать
столько  лет  спустя, но  знали,  что,  стало быть,  такое  ему  уже  нужно:
явиться... Припоминая, они теперь взаимно подстеги-вали  друг друга забытыми
именами и  незабытыми датами,  а башиловская  Люба слушала их  восклицания с
блуждающей рассеянной улыбкой.
     Обернувшись к жене, тронув ее за локоть, Башилов шумно вздохнул:
     -  Да-а, не застала... не повезло тебе. И старухи понимающе закивали  -
да уж, не застала, времечко-то идетъ и идеть.
     Стариков  совсем  мало,  сообщили, они,  а  Галка  Сизова вышла замуж и
куда-то уехала;  и она  тоже,  подумал Башилов.  Он  допил  чай.  Его  вдруг
поразило, что без  изъятия и  пропусков уже все здесь  было осмотрено  - так
много, а так оказалось мало!
     Он даже смутился отчасти. Он подумал, что жена, вероятно, тем более уже
давно скучает:  горы невысоки, междомье, чахлые клены да две старухи за чаем
-  что еще тут смотреть?.. Жена Люба как  раз  и взглянула на Башилова, нет,
нет, чуткая, она ни в коем случае не поспешила сама и не поторо-пила его, не
встала из-за стола.  Она  только взглянула - помоги,  мол, и подскажи, как и
что полагается  делать  дальше,  если  все  осмотрено?.. Башилов  и сам  был
удивлен не меньше: он считал, что здесь всего было так много. Он не понимал,
каким образом оно целиком уложилось в час-полтора времени.
     - Эй! - крикнула бабка Чукреева.
     Из левого дома на солнцепек вышел  старик Чукреев,  тот, что в  прошлый
приезд, почти двадцать лет назад, стелил  Башилову  постель и  укладывал его
спать как  родного. Башилов  встрепенулся.  Башилов немедленно  встал  и уже
заранее  улыбался  встрече, но  бабка Алина  тут же,  и  притом  решительно,
предостерегла - не ходи,  мол, за ним и  не трогай. ?Почему?..? - ?Не надо?.
Башилову дали еще чашку чая. Оказалось, что старый Чукряй впадает в детство.
?И  нервный  очень,- предостерегла  бабка  Алина,-  а  в  эти дни прямо-таки
кусается, подлый,  если его  тронешь...? Стелили  постель, ставили  на  стол
молоко, укладывали спать у открытого окна,- в  облике старика все это теперь
проходило мимо и дальше, дальше...

     В некотором  раздумье, не  поехать ли, не пуститься  ли в обратный путь
сейчас же, пока не сделалось  тоскливо,  Башилов стоял и  трогал рукой ствол
клена.  Чаем  он  налился  по  самое  горло.   Жена  Люба  разговаривала  со
старушками.
     Она  разговаривала с ними оживленно и с некоторым интересом, но конечно
же дай Башилов знак, она тут же изготовилась бы с ними проститься. Выискивая
хоть что-то,  Башилов прошагал к дальнему поваленному столу и  присел на его
старые доски: тут он сидел мальчиком и  пел. Башилов поднял голову чуть выше
и чуть завалил  набок, как делают все мальчики в детстве. Небо было голубое,
без единой морщинки облака. Он смотрел на пригорок-холм, смотрел  на степную
траву - что-то высвобождалось в душе, но высвобождалось тускло, немо.
     По  мысли  же, куда ни  воткни взгляд,  должна была  возникать  музыка:
пространство должно было легко и само собой отзываться.  Уподобляясь, он  не
только  заваливал  голову набок,  но и  щурил глаза, чтобы  они были меньше,
моложе,  вот холмы,  трава,  вот сейчас должен вступить  мужской хор,  потом
женщины,  а тогда  и  взовьется  над  ними  всеми  голос  мальчика.  Башилов
всматривался: он  как бы цеплялся за шероховатости  пространства, взывал, но
перед ним расстилались онемевшие холмики. Он  только и слышал, как  стучит в
висках.
     - Георгий! Ты что там? - позвала жена.
     Она сидела в десяти шагах за ветхим,  единственным здесь столом. Теперь
было видно, что ей скучно со старухами.
     - Сейчас...
     Он смотрел туда, где сходилось небо с холмами. Эта врезавшаяся в память
волнистая  линия жила в Башилове постоянно. В больших  городах и в  малых, в
Бухаре и в Киеве, стоило  закрыть  глаза,  линия  холмов рождала мелодию еще
раньше, чем он успевал о чем-либо подумать. Но, кажется, волнистая эта линия
плодоносила именно в воспоминаниях  и только в воспоминаниях. Он  ее унес. И
здесь, наяву, эта  местность  уже ничего  не рождала. Она  была  выпита, как
бывает  выпита  вода, водица,  которой  и было-то немного.  Духовная  пыльца
облетела тогда еще и  как  бы  переселилась, перешла в  мальчика Жору, где и
жила, объявляясь в музыке  и музыкой,- сами же холмы, и рисунок горизонта, и
дорога, и темные купы шиповника музыки больше не рождали. ?Все высосал...? -
подумал Башилов; ему было жаль и не жаль этот онемевший пейзаж.
     - Георгий,- позвала жена.
     Башилов встал  с досок. Отряхнулся -  да, да, он готов ехать. Когда  он
встал, доски старчески скрипнули.
     Они  оба  были  готовы ехать, но задержались  еще, так как на заводской
территории  вдруг  начался  пожар, не  самый  большой,  а  все  же настоящий
аварийный  пожар, остро  напомнивший  детство.  Огонь  и  вода  опять  ехали
значащими,  время скакнуло  для Башилова вспять, а  жена Люба смогла увидеть
то, о чем не раз слышала. Их и здесь не разделило. Они досмотрели до конца -
Люба взволновалась, сделалась очень возбужденной, а было уже  поздно, темно.
Составив из  сидений  плоскость,  они  заночевали  в машине. И  ранним утром
уехали.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.7656 сек.