Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

Скачать Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

5

     Что он там успел, что высосал-выпил, два-три глотка? Но тогда шлягеры -
это  же насосы,  откачивают сотнями  кубов  и разрушают,  корежат, богатеют,
держат  голову  высоко, подменяя  собою  суть  и  себя же невольно  за  суть
принимая. Мы хоть  мучимся своей долей  вины...  Глаза знающего  сами  собой
смотрели  туда,  где вертикальные линии труб  оттенялись  длинным строением,
одноэтажным,  вытянутым,  с металлической серебристой крышей; там начинались
пожары.  Считалось, что раз в год возле  компрессоров воздушная  струя своим
напором ударяла мелкие камешки друг  о  друга,  высекая  искру. ?Смотри!?  -
говорил Башилов жене. Она не понимала. ?Смотри! смотри!? - тыкал он пальцем:
в  одном из  окон  этого длинного  одноэтажного строения  выбивались  тонкие
струйки пара, что и было началом. Струйки то пшикали, то  медленно курились,
вроде бы невинные, восходящие к небу струйки. Фиу-фиу-фиу-фиу-фиу.
     -  Куда же  смотреть?  - Люба только и видела  двух мужчин в касках и в
ватниках, тянув-ших белые шланги. Казалось, они были не на  месте, казалось,
они с шлангами топтались впустую и  не замечали  этих нервных  струек белого
дымка, похожего на пар. Струйки тем временем  сгущались, стали  клубиться, и
одно окно  в строении вдруг  глухо  лопнуло,  после чего  взамен белого пара
оттуда  вырвались  черные угольные  клубы дыма,  а  с  ними целый рой  искр.
?Ой!..? - вскрикнула жена, и теперь она знала, куда смотреть.
     Зазвенело  еще  одно окно, но звук был совсем иной; так как стекло окна
выбили изнутри. Оттуда  высунулась башка и  заорала:  ?Топор!..?  -  и опять
заорала, и почти сразу подала туда топор метнувшаяся на крик женщина в робе.
Женщины в робах только тут и стали заметны. Они  сидели на скамеечке рядом с
готовым  взлететь  на  воздух  вытянутым серебристым  строением.  Они сидели
лицами  к пожару,  затылками к Башилову  и  его  жене. Их было  шестеро. Они
сидели и как бы ждали минуты своего участия - подать, помочь.
     Пламя  взметнулось,  и,  перекрывая  звуки  лопающихся  стекол,  возник
характерный  рокочущий  звук  -  пламя скрылось,  затем  взметнулось  вновь.
Огромное, оно как бы встало на дыбы. Жена не знала, но Башилов  знал, что из
растрескавшихся  труб вылились лужи нефтяных  полупродуктов и огонь добрался
до них. Ого, полыхает!.. Это  левей! И вон горит! И вон! А кто ж ему мешает,
когда ветер да сушь!.. Ого, как пошло! Как полыхнуло! Глянь-ка, уж и  завода
не видно!  - завод  было видно, но в  голове Башилова  звучали крики прежних
лет,  спрессовавшиеся  в  возбужденные мальчишечьи возгласы, а также всхлипы
малосильных и не участвующих старух, стоявших вот на  этом самом  пригорке,-
голоса прошлых пожаров.
     Когда высота пламени делалась сравнимой  с высотой труб, казалось, весь
завод и впрямь сейчас взлетит, однако отчасти то был оптический обман: пламя
было впереди и все собой закрывало.
     Башилов  оглянулся: обе старушки  да он  сам с женой  -  только  они  и
смотрели.
     -  Смотри! Смотри! -  Теперь жена дергала Башилова  за  рукав: ей стали
понятны те двое, что суетились с шлангами сзади строения.
     Топоча  сапожищами, яростно, мужики кинулись с шлангами к боковой линии
огня: направив медные сверкающие патрубки, они разом вонзили две струи воды,
смешанной  со спецпеной,-  и,  почти вскрикнув от  боли, пламя выдало  белые
пышные  клубы.  Оба орали. Через  жуткий гуд пламени  доносились  их  жуткие
матерные слова, которые сейчас  совсем  не  удивляли,-  слова были на точном
своем месте. Женщины поднялись. Теперь  стало  видно, что  женщины вовсе  не
сидели  на   скамеечке  -   они  сидя   тянули,  протягивали,   продергивали
застревавшие  шланги.  Теперь они  тянули  стоя. Женщины раскачивались  и на
рывке разом ухали.
     Послышался грохот: перегревшийся, взлетел небольшой резервуар, крытый и
от других резервуаров, к счастью, отдельный. Он взлетел, и доски его мостка,
кувыркаясь, тоже  взлетели под небо,- всегда было зрелищно; однажды  Башилов
видел,  как вместе  с досками взлетел кот  банальной тигровой расцветки. Кот
кувыркался,  а  потом уж не кувыркался,  а просто парил  -  распластавшийся,
вытянувший лапы и  воющий в воздухе, как сирена. ?Не веришь,- сказал Башилов
жене. - Вот туда взлетел!? Когда Башилов коснулся ее плеча, она вздрогнула.
     Из окна,  где  пожар  начался, теперь беспрестанно  вырывались багровые
клубы: в  том и дело, что одноэтажное серебристое  строение  само по себе не
горело, лишь выплескивая из  задних своих окон на землю разбегающийся огонь.
Оно горело внутри. Там, в  огне, пробивались мужчины; погасить не сумев, они
сумели добраться до ворот и  отперли строение изнутри. Аварийные ворота были
довольно широки. В них,  прихватив  топоры, не мешкая устремились женщины. С
закутан-ными   в   тряпье  головами,   похожие  издали  на  кукол  домашнего
изготовления, женщины принялись рубить перегородки,  а  оттуда,  где было не
продохнуть  от  дыма,  лихорадочно работая топорами, двигались им  навстречу
мужчины. Мужчины  задыхались, но наконец пробились. Один из  них выскочил из
ворот  -  черный, дымящийся,  он  заорал  на женщин,  после чего те послушно
побросали топоры - деревянное вон! - и баграми, длинными баграми, держась по
двое-трое за багор, вскрикивая от  натуги, выволакивали деревянные переборки
наружу.  Женщины оттаскивали длинные горящие бруски на траву, где и  бросали
поодаль, а затем  вновь устремлялись в ворота и  вновь захватывали  то,  что
цепляли им на  багры там, в огне, черные мужчины. Отпылав, бруски на  мокрой
траве, мало-помалу  гасли. Бруски превращались в некрасивые,  убогие в своей
обгорелости деревяшки.
     Менее  мощная,  но  более  опасная  часть пожара  была  там, где  пламя
выплескивалось  из окон  здания  на заднюю сторону и где огонь с  деревянных
ящиков мгновенно перекинулся  на  разлитые лужи масел и отходов.  Те двое, в
касках и с шлангами,  стоя насмерть,  уже  совсем  близко от газгольдера, не
давали  ни пройти, ни подобраться огню,  который  пер и  пер, сжирая на пути
лужи масел и от лужи к луже взметываясь. Но и здесь уже означивался перелом.
К  звукам  добавился ритмичный клекот -  заработал насос:  пена  вздувалась,
покрывая пламя и одевая его в белую рубашку.
     Лишенный дерева,  огонь  внутри  строения  затухал. Но  в самой  правой
части,  прежде чем погаснуть, пожар на  миг все же взял свое: клубы  пара  и
дыма смешались,  и  правая  часть крыши строения вдруг  снялась, раскрылась,
взлетела, после  чего  рванувшееся  к небу целое облако искр и огня означило
взлет пожара, но и одновременно его конец. Пожар кончился разом с этим своим
мощным последним  вспыхом.  Возникла понятная  длительная тишина, в  которой
потухшее строение  стояло  само по себе, смотрело  пустыми глазницами  окон.
Тихие и несильные дымки тянулись оттуда.
     Жертв  не  было. Грузовая, стоявшая там наготове, ушла в город  пустой.
Смеркалось.
     Завод  был обнесен невысокой стеной,  в ограде была дыра, а  из  дыры с
сильным напором бежал белый мутный ручей. Это бежала вода, погасившая пламя.
Башилов пояснил  жене, что  вода будет  течь еще  долго -  всю  ночь.  Но  и
иссякнув, вода  оставит влажный, промытый  белым след, на котором не  растет
трава.

     После  своего  авторского   концерта  в  Вене  Башилов   остановился  у
композитора  С. -  он прожил  у  С.  три  дня. Утратив в  силе  музыкального
воображения,  венцы  тем не менее остались одними из самых тонких  ценителей
музыки,  что  в полной мере  относилось  и  к С.,  талантливому и  несколько
меланхоличному продолжателю традиций Малера.
     Когда после обеда  женщины поехали посмотреть  Вену и  сделать покупки,
Башилов и С. сначала покуривали, затем  стали немного музицировать. Башилова
тогда охватила  идея маленького  экспери-мента,  своеобразной обкатки  новой
вещи: был закончен квартет, и хотелось проверить музыку на чутком чужеземце.
Первая,  вторая и четвертая части квартета  были написаны  достаточно мощно,
третья  же до их силы  не  дотягивала, и,  подстраховываясь,  Башилов ввел в
третью  часть старинные и взаимно перекликающиеся темы Аварийного  поселка,-
речь  не  о  мелодии,  скорее  о  праоснове,  о том,  что  Башилову  удалось
вычленить, спускаясь в музыке в направлении ощущаемого  им прими-тива. Тогда
же  возникло  общее для всех  частей  и  как бы  ритуальное  начало:  возник
внеличный,  непреложный, стоящий  над человеком  и  властно  его  увлекающий
мелос,-  квартет был  готов.  Отчасти  с улыбкой  и  отчасти всерьез Башилов
хотел, чтобы  С. выбрал на свой вкус лучшее. Точнее, вопрос стоял так: какая
часть  наислабейшая  и  какою  можно было бы  в  квартете  пожертвовать, ибо
квартет сейчас, несомненно, растянут и несколько неустойчив?
     Фортепьяно, конечно же,  не  передаст звучания  струнных, но вопрос был
ясен, и Башилов сел  к прекрасному роялю  в огромном кабинете С. с окнами на
нешумную  прощадь. Башилов играл несколько вяло. Эффект же  был неожиданным:
едва прослушав, венец немедленно указал на  третью, на ?поселковскую? часть,
но не  как  на  слабую,  а  как  на лучшую. Венец взволновался.  Венец  даже
вскрикивал от восторга. Импульсивный, он сказал, что ведь у них есть  время,
пока нет  жен:  он  сейчас же звонит своим приятелям, и они квартет сыграют,
если квартет записан.
     - Вчерне записан. - И Башилов признался: - Но я и со второй скрипкой не
справлюсь.
     - Одну минуту,- сказал венец.
     Его приятели приехали быстро, квартет был сыгран,  и венские музыканты,
сыгравшие  музыку впервые, шумно пили вино и говорили о несравненной третьей
части.
     -  Это музыка, западающая  в душу! западающая!  западающая! -  повторял
толстяк-виолончелист.
     Башилову было  лестно.  Но  кто-то  из них  опять же в  похвалу сказал:
?...нутро!? - или он сказал: ?...глубина!? - и капля старого  яда дала  себя
знать без промедления. Башилов сник: да, всего лишь случай, да, обкатка, а в
сущности,  радостный пустячок,  но  и они, случай, обкатка, пустячок, лишний
раз подтвердили, что  на поверку никакой особенной музыки в нем, в Башилове,
нет и не было  и что он лишь чувственная пиявка, перекачивающая поселковский
мелос.  Он - куст, все более  пышный и  зеленеющий по мере того, как скудеет
почва. Куст, который вольно  или  невольно иссушает ее. Неужели так? Башилов
сделался красен, обмяк лицом.
     Возможно,  в  голову  ударило  незнакомое  дунайское  вино   -  Башилов
разговорился; он вдруг рассказал, откуда  и как  возник переклик музыкальных
тем  третьей  части.  Он  рассказал,  что с  поселком  существует,  кажется,
определенная и по-своему  трагическая  связь и  что там этой  замеча-тельной
музыкальной  темы, увы,  больше  нет,  так  как  она  есть здесь.  Он как бы
признался. Он опустил голову. Но  они  ничего  не поняли. Волнуясь,  Башилов
пустился  тогда в подробности: рассказал о детстве в  Аварийном, о скобленых
столах и даже  о выкриках спятившей  Василисы-старой, интуитивно прозревшей,
что  музыкальный рост  Башилова, творческий его вырост, высасывая, сводит на
нет музыку поселка. Рассказ  венцы выслушали с чрезвычайным вниманием. У них
заблестели глаза, они оживились. Они совершенно ничего не поняли.
     - Какая поэтическая легенда! - воскликнули они.
     - Вы, Георгий, поэт! - объявил С. с бокалом в руках.
     Смущенный  непониманием, Башилов  стал объяснять, что  речь  вовсе не о
легенде: как-никак он  оттуда родом и  песенное  обнищание видел  сам, видел
последовательно, от  поездки к поездке, и,  поверьте, лучше б  не видеть, не
знать,- он сказал именно о мучительности этого знания для всякого художника,
о гнете, о тяжести, голос его дрожал, венские же  музыканты смотрели на него
любя, сочувствуя, но не понимая. Они молчали. Кто-то из них тихо произнес:
     - Метафизика...
     Пришли  жены,  и Люба,  жена  Башилова,  увидев,  какой он  красный,  и
сообразив, о  чем речь,  тут  же забыла о  покупках  и вклинилась  в трудный
разговор: да, да,  вы правы, Георгий - поэт!  что касается  поселка, Георгий
большой, большой поэт!.. - жаль только, что Люба говорила на немецком второй
раз  в жизни, а Башилов был уже сильно не в  духе, чтобы ее речь поправлять.
Башилов молчал. А Люба, сбиваясь в словах,  теперь  настаивала, что музыкант
Башилов уже в  грудном  возрасте видел пожары,  такие  полыхающие и свирепые
пожары.  На  плохом  немецком  она  говорила  об аварийщи-ках, о  взлетающих
резервуарах, об обгоревших людях, и очень скоро венцы решили, что композитор
родился,  а также провел детские годы на линии фронта, вблизи передовой. Они
сделали скорбные лица. Когда Люба  закончила, толстяк  виолончелист  сказал,
что война - это несчастье, большое несчастье.

     Грех общий,  и его,  башиловские,  мучения  даже не мера его вины и  уж
конечно  не  попытка  свалить на  песенников, которые стократ  разрушают  не
ведая. И может,  не сам грех,  а уж следствие греха, что музыка распалась на
башиловых и песенников. Что считаться!.. Когда возвращались, Люба к ночи уже
крепко спала, а Башилов вышел покурить в проход  вагона, где с некоторых пор
ему,  много  ездивше-му,  так  хорошо думалось. Постукиванье  скорых  колес,
дерганье на стрелках, но еще больше полу-размытые во тьме ночные полустанки,
с  их  суровой  обыденностью  и  запахом шпал,  стали для Башилова некоторым
замещением Аварийного поселка.  Он стоял у окна. Это не  было изощренностью,
это  было  связующей  ниткой.  А  бессонница  в  поезде  и  некоторая толика
необъяснимой ночной  тревоги  вполне  сопрягались  со  складом  башиловского
мышления:  в тот раз  не прошло  и  получаса  его  одиночества,  как явилась
замечательная мысль. Да, четвертую часть квартета он  вовсе отбросит, третью
же, поселковскую,  усилит и  углубит  еще больше,- горечь  горечью, а музыка
музыкой.  Пусть  квартет станет трехчастным, что ж делать! Третья, а не иная
часть выросла в  сильнейшую, и  было  ясно, что на ней,  на мощной,  и  надо
кончать.

     Как-то исполняя с Гущиным  свою скрипичную сонату, Башилов  своеобразно
ощутил  зал:  вдруг  показалось,  что  в  концерте  присутствует  кто-то  из
поселковских.   Было   это   почти  невероятно:   камерный  концерт,  притом
современный,  довольно сложный,  да  еще  и  в Ленинграде,  но  и  при  всей
невероятности  изволновался  Башилов  необыкновенно.  Пусть случайно,  пусть
билет был дан им в  нагрузку,  ну,  мало ли  какими судьбами,  но они здесь,
здесь, они же так музыкальны,-  вот  что забилось в башиловском возбужденном
сознании. Зал затаенно слушал. Скрипка вела партию, а Башилов  поддакивал ей
нарастающими  аккордами и,  готовый  перейти к сольным пассажам, все думал -
вон там, в средних рядах, он или она наверняка там.
     Следующая  вещь была также  его  собственная,  соната для  фортепиано,-
Башилов  несколько поспокойнел и играл, размышляя, что, может  быть,  не сам
аварийщик,  но, может быть, кто из детей  его, выросший, приехавший или даже
перехавший  в  Ленинград жить, пришел сегодня в концерт. Они так музыкальны,
что и  подхлестывало,  и будто бы поспокойневшая  душа Башилова вдруг выдала
чувственный всплеск, который не столько окрасил по-новому  мелодию,  сколько
придал ей неравновесие, опасный и  почти  виртуозный взлет.  Руки  музыканта
заработали  с  предельной  нагрузкой. Именно  спасая  вещь  и  сам спасаясь,
Башилов  сделал  непредсказуемое:  ввел, чтобы  уравновесить, новую тему  и,
оттеняя, гармонизировал разработку на ходу, после чего соната приобрела  еще
одно небольшое аллегро, а Башилов - славу своеобразного исполнителя.
     -  Ты,  брат,  как джазист импровизируешь! - сказал Кеша Гущин, который
сонату знал и когда-то перекладывал ее финал для скрипки.
     - Нечаянно,- смеялся Башилов.
     - Буду  бояться  с тобой  играть,-  качал головой  скрипач.  - Ей-богу,
джазист!
     И  чем более мерещился  стареющему Башилову  удар  сверху, взлетевшая и
кувыркающаяся в  воздухе доска,  которая падает, падает, падает и,  наконец,
ударяет его в голову, в висок, тем более подтверждалось его чувство вины; он
винил  и  винил  себя,  но  это не  значило,  что  винил только  себя.  Жена
композитора рассказывала, что он не вылазил из кресла-качалки, но вдруг стал
по субботам и воскресеньям держать окно в кабинете своем  открытым. Им  лишь
бы повторы, говорил  он  раздраженно.  Он говорил, что  им  нужно упрощение,
примитив, это было всегда и всюду. Фуга в церкви и танец на улице, а значит,
всегда, даже и в церкви, они  хотели повторяющегося вдалбливания,  едва лишь
отрывались  от праматери музыки. От века к  веку куплеты в театрах, марши на
похоронах,  танцы в парках и как ослепительная белая вершина  вдалбливающего
развития - нынешний всемирный шлягер,- им нужны повторы, повторы, повторы...
Окно было тем не менее открыто.
     - Опять! Каждое  воскресенье я простужена, прикрой же  окно,-  говорила
жена  Люба,-  если  даже  и запоют что-то, это  будет  пьяная  жуть  и такая
банальщина, что первый же возмутишься...
     - Если будет баналыцина, я прикрою.
     - О господи,- говорила жена.
     Сгущались   сумерки,   окно  оставалось  открытым,  и  Башилов   хорошо
укрывался,  когда  ложился спать. В  темноте стены сначала исчезали, а затем
пропадали совсем.  Мир становился  беспредметен. Люба  с  мужем не спорила,-
быть может, засыпая, он все  еще ждал, что под окнами запоют, а быть  может,
ему  казалось  возле темного раскрытого окна, что  весь мир вокруг - это его
поселок.
     Ночью  делалось  слишком холодно. Жена Люба  просыпалась; поеживаясь  и
дрожа, она проходила к нему в кабинет и прикрывала окно.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0985 сек.