Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

Скачать Владимир Маканин - Где сходилось небо с холмами

6

     Башилов приболел, и чувство  вины достало его снова. Он тогда отравился
в  ресторане вареными раками, жестоко промучился, но, хотя рвоты  и  тошноты
остались наконец позади, Башилов  был  все  еще плох и  лежал  в постели при
подскакивающей  внезапно  температуре. Остаточная интоксикация  преследовала
приступами: слышались ночные  шаги, то вдруг собачий лай. К ночи обрушивался
жар,
     а  жизнь  казалась  малонадежной,  висящей на  волоске. И Башилов вновь
решил, что виноват перед поселком. И что он лишь играл  в прятки с совестью,
но не спрятался. Опыт не утешал своей  общно-стью, и рискованная  мысль, что
композиторы прошлого так  же черпали и  так  же  истощали лоно, не облегчала
ноши. А  счет  продолжался,  счет давил, и как же  было  оплачивать, если из
собственно  сочиненных  Башиловым первой  и  второй частей  нового  квартета
песенники не  взяли ни  ноты  -  хитрецы, какой нюх!  Зато  из  энергической
финальной темы, что  в третьей  части, разными и незнакомыми Башилову людьми
были сработаны искристые жизнерадостные песни, одна за одной,  не менее семи
штук; песни были талантливы, нравились, и уже год за годом  вся эта веселуха
звучала с  эстрады,  по  радио  - и возвратным  обычным  путем  - глушила  и
добивала  поселковскую  стихию  музыки.  Из  угла  надвигалась  картина-сюр.
Песенники  были теперь единым  и многоголовым живым существом  -  головы  их
раскачивались, пели гаммы, а ночь тянулась как бесконечная. Башилов мучился.
Жар не покидал.
     Он не понимал,  где  он;  думал,  что  он  в поезде и что едет  туда, в
поселок,- больной, он  подыма-лся с постели и в  темноте  пытался  подойти к
окну. Он пошатывался. От жара шум в голове уплот-нялся в тихое  постукивание
и  возникал  стук  колес,-  темень за  окном походила на  ту темень, что  за
вагонными окнами, когда поздней ночью раздергиваешь белые занавески, а поезд
на полном ходу.
     Среди ночи, перемежаясь с мыслями о  смерти, зародилось подозрение, что
он в  долгу  перед людьми  поселка:  он  взял  общее, взял и,  значит,  надо
вернуть.   Но  как?  Возможно,  что  в  самых  разных  возвратных  движениях
художников,  в том числе и в толстовском опрощении и возврате  к земле, тоже
была тягучая  нота задолженности, был  долг, за которым скрыта боль. Он едва
не задохнулся  от откровения. Такая мысль не должна была приходить  к  нему.
Музыка слишком автономна, и  всякая  острая мысль уже и рождается  вместе  и
заодно  с другой мыслью, уравновешивающей,  смягчающей  первую. Так что  он,
музыкант, захвачен именно от внезапности, он болен, он горит. Башилову вдруг
показалось, что он поступит очень  верно, если поедет в  Аварийный и разыщет
там мальчиков и девочек с музыкальным слухом, с возможностями развиваться.
     Сознание оживилось:  чтобы заниматься с детьми, он несколько раз в году
будет приезжать  к  ним, а в его отсутствие в Аварийном,  хотя бы  помалу, с
ними  будет заниматься бабка Алина - бабка Чукреева,  у нее такой слух! Горы
будут стоять, а  трава взбираться  на горы. Башилов встрепенулся, он даже  и
сел  в  постели.  Ведь  у  бабки и слух,  и  песни,  и  закваска  старинного
многоголосия -  вот  и  недостающее  звено,  что  сцепит  его  умозрительную
совестливую  идею с  реальностью, бабка  Алина, она! -  можно  ее уговорить,
убедить, упросить,  можно в конце концов  привезти  ей  подарков...  Башилов
лежал в жару, потел, лихорадочно говорил, все более и более обогащая замысел
подробностями.
     - ...Я хотел бы,- объяснял он жене Любе,- чтобы там жили своей  обычной
жизнью и плюс - занимались старым многоголосием.  Пусть поют с детства. Даже
и  небольшого детского хора  будет достаточно.  Поселок невелик -  возникнет
микроклимат... Люба! Они бы подрастали и пели бы, как пели из века в век...
     - Конечно,- говорила жена Люба.
     - А бок о бок с поющими детьми жили бы взрослые.
     - Конечно.
     - Я должен вернуть долг поселку - ты слышишь?
     -  Конечно,- говорила жена Люба возле его постели, ночью. Она понимала,
что  он  болен,  что он  в  жару  и что  мысли  его  поправятся, как  только
поправится он сам. Стоило ли сейчас перечить?  Да и пусть бы в  конце концов
он  съездил в поселок. После такой поездки Башилов  возвращался  невесе-лый,
огорченный, даже и потерянный, но, видно,  раз в десять лет эта поездка, эта
огорченность  и  эта  потерянность  были ему  необходимы.  Люба  была  умная
женщина.  Люба была умная жена.  Она понимала,  что, если муж  хочет куда-то
уехать, пусть едет,- главное, чтобы он там не простудился.
     Выздоровев,  Башилов  едва  дождался  лета  -  наиболее  благоприятного
времени для поездки.
     Хотелось побыстрее, и оттого ехал  он невыносимо долго,  дважды ночуя в
мотелях и почитывая перед сном беллетристические книги, какие обычно читал в
поездках.  Но и читалось плохо.  Когда  же  он  пересек  Волгу  у Сызрани  и
впрямую, километр за километром, стал приближаться к Уральским горам,  он  и
вовсе занервничал.
     Дороги стали неважные, мотель Башилов уже не искал, ночевал в машине, а
скапливающееся недовольство вдруг оборачивалось вновь против самого себя. Он
все повторял, что едет туда слишком поздно.
     Когда болел,  думалось легко. Зато теперь, за рулем, Башилову казалось,
что в машине он едет напрасно и что надо было ему, пожалуй, приехать простым
смертным, в  поезде, и чтобы добирался он до  поселка пеш  и прост,  усталый
человек, а не турист, чтобы плечи устали, ноги устали, чаю хочется, человек,
отчего и пыль на нем  человеческая - не туристская пыль. Он нервничал. Уже в
пути  был  знак,  Башилова  остро  покалывало  предчувствие  неудачи:  вдруг
исчезали слова,  так  правильно,  так честно,  так совестливо заготовленные.
Была отвратительная  минута, когда  он  уже  предвидел, как пройдет эти  три
дома,  что буквой П, как отправится к гаражам и выйдет наконец на разговор с
внучатым  племянником  Чукреевых и  как  тот напрочь  его не поймет, даже  и
вскрикнет:
     ?Детей в хор?! Еще чего!?
     Башилов переспросит - разве плохо детям учиться музыке?
     ?А зачем?? -  в свою очередь  переспросит тот, и так легко,  так быстро
все  кончится - и  слова распадутся.  И подтвердится, что Башилов  в ту ночь
приболел, был в жару, а планы строил как бы воздушные  и  возрасту своему не
соответствующие. Он даже обиду предвидел, когда в довершение внучатый племяш
Чукреевых вдруг посмотрит  на Башилова вприщур,  как на хитрого человечка из
столицы, который неясно, каким  образом, но конечно же хочет обделать дельце
и нагреть на том свои тонкие музыкальные руки.
     Однако дорога  -  это  дорога, и, когда Башилов  ехал  туда, еще только
подбираясь  к  Уралу,  был  и   другой  знак,   была  замечательная  минута:
придерживая руль,  он катил не  по асфальту,  а утопая  в  белой пыли, в той
самой, в которой когда-то тащились первобытные полуторки, а еще прежде возы,
и, быть может, прапрадед Башилова заигрывал с его прапрабабкой, перекликаясь
на  медленно ползущих  высоких  возах,  а пыль  внизу клубилась.  Отклик  на
прошлое  открылил.  И  сам собой пустился Башилов  в представления, обычные,
когда  человеку  за  пятьдесят  и  когда,  пройдя  зенит,  собствен-ное  ?я?
мало-помалу  растворяется во всеобщей людской  судьбе,  а  горечь неизбежной
смерти исчезает. Сбавив скорость, он прищурил глаза, минута была прекрасной:
ему  удалось представить  на  изгибе  дороги те высокие возы, женщин в белых
платках и  даже  торчащие  вилы  с отполированны-ми  светлыми  черенками. Он
увидел жаркий-жаркий полдень, и шмелей,  гудящих над возами, и  прапрабабку,
лузгающую неторопливо семечки. Композитор сладостно млел, мягко держа руль и
правя по пыльной дороге.

     Столов не было; на их месте  в земле торчали остатки опорных столбиков,
гнилых, не достававших Башилову и до  колена. От скамей  тоже осталось мало:
из шести  уцелела одна, при том что была полуповалена и одним концом  лежала
прямо на земле. Был и бурьян. Клены вконец состарились.  Башилов стоял около
и курил.
     Когда,  пересекая  междомье, незнакомые две  женщины вышли  развешивать
белье,  одна  из  них  прошла  мимо  и  совсем  близко от Башилова  - он  не
удержался, он поздоровался и  спросил,  дома ли сейчас  бабка Алина, то бишь
бабка Чукреева.
     - Кто  это? -  женщина  не знала. Расспросив  и сколько-то подумав, она
припомнила,  что  бабка Алина  уже  пять лет  как померла; она  помедлила  и
припомнила больше - бабка померла, но дед еще жив, дед еще и на завод ходит,
помогает. Сейчас он  с вахтой... И только  тут женщина поинте-ресовалась,  с
кем она говорит. ?Я здесь вырос...? - и Башилов коротко рассказал о себе, но
женщи-на  была из приехавших  в  поселок всего только двадцать лет назад, из
давно  уж  прижившихся здесь,  однако же не из старожилов: Башилова  она  не
знала, не  помнила. Так, слышала что-то. Она  подняла таз с  бельем. Она  не
пригласила Башилова выпить чаю, не пригласила и  просто посидеть под крышей.
Она только повторила, что старик Чукреев скоро придет вместе с вахтой.
     - Спасибо,- сказал Башилов.
     Здесь  встал бурьян,  а  основная тропа шла по междомью стороной  -  на
расстоянии,  и  старика  Чукреева  он признал  лишь  потому,  что  ждал; дед
отпустил белую бороду.  Вахта прошла -  Чукреев шел среди последних; Башилов
окликнул:
     - Семен Иванович...
     Башилов назвался, и совершенно неожиданно дед Чукреев, подвижный и весь
живой,  сразу сказал -  да, да, Георгий, замечательно, что приехал, конечно,
помню,  видишь,  какая у  старика память! И добавил:  сейчас, мол, заводскую
грязь смою слегка да  и  спущусь -  поговорим!..  И как-то  странно,  как-то
слишком легко  и быстро узнал он  Башилова - может, не  узнал? Он назвал имя
Башилова с той легкостью, с какой называют, расставшись вчера или позавчера.
Башилов  сидел и  ждал в  некотором недоумении;  он ждал  недолго: уже через
три-четыре минуты тот появился вновь.
     Дед  присел на  корточки,  а  приезжий  композитор  сидел на  том самом
обломке единственной скамьи;  когда же  Башилов  предложил  сигарету, старый
Чукряй легко ответил,  что  курит свои, нет-нет, он всегда свои - и  правда,
вынул сигареты. И задымил.
     -  Может,  заночевать  надо?  -   спросил  почти  сразу  Чукреев.  -  И
пожалуйста! Хозяйка у меня померла, места много.
     - Я посплю в машине: привычный...
     Отчасти Башилов уже заколебался, спать ли в машине (улыбнулся: вспомнил
беленую комнатушку, где спал в детстве).
     - Как хочешь,- продолжал  старик Чукреев. - А то - пожалуйста. И беру я
по-божески: полтинник.
     - Полтинник? - Башилов поднял глаза.
     -  Да. В городе-то рупь за койку  берут. - Он цепко и просто смотрел на
композитора.
     Башилов даже  рассмеялся, фыркнул - да узнад ли ты меня толком, дедуля,
а я ведь Башилов, Жора Башилов...
     -  Ну  правильно,- живо согласился  дед Чукреев,-  я и подумал,  может,
Георгий заночевать захочет.
     Башилов медленно и как бы размышляя произнес:
     - Я жил здесь когда-то. Я рос здесь когда-то.
     На что дед Чукреев покачал головой:
     - А это все равно.
     И повторил: полтинник за ночь - это по-божески...
     Докурив, дед выбросил окурок  и  ушел. Нет, это  было  удивительно, как
быстро он ушел, такой шустрый, улыбчивый, такой деловой  старик.  Башилов не
рассердился.  Башилов  тоже  теперь  улыбался  -  и удивленной,  и прощающей
улыбкой.  Башилов  продолжал сидеть на обломке скамьи; дед выкурил  сигарету
куда быстрее его.
     Возможно,  дед  Чукреев  все  же счел, что слишком  сухо  переговорил и
расстался  с тем  самым Жоркой  Башиловым, которого когда-то порол крапивой.
Дед высунулся из окна и крикнул:
     - Если чего надо, к внучатому сходи!.. Он там - у сарайчиков!
     Крикнул и исчез. А Жорка Башилов, которому было за  пятьдесят и который
уже был сильно  сед, сидел и курил. Было тепло. Несколько мелких облаков  не
портили высокого неба.
     Внучатый  -  значило  внучатый   племяш,  племянник.  Башилов   пытался
вспомнить лицо или хотя бы вычислить, кто бы это мог быть, но  память ничего
не сохранила. Докурив,  Башилов отправился к сараям,- сараи с некоторым даже
размахом  были  переоборудованы в  гаражи,  народ был  там. Стояли там  три,
кажется, машины, мотоциклы с  колясками - намечалась и стоянка. Все это было
отчетливо  видно  на солнце. ?Разжился аварийщик!? - подумал Башилов не  без
местнической гордости. Но  приостановился. Неудачная минута могла обернуться
неудачей всего замысла. Предчувствие кольнуло, но ведь есть встречи, которые
зреют задолго и которые не обойти; и более того, понять которые можно только
в том случае, если идешь на их поводу до конца.

     Мужчина был  лет тридцати  или побольше, и, разумеется, Башилова он  не
знал. Крепкий, ладный, он возился с мотоциклом: правил помятое колесо,  а то
вдруг склонялся над мотором, который обдавал все  вокруг резкими  звуками  и
едким белесым выхлопным дымом. Сначала Баши-лов деликатно постоял в стороне.
Потом сел на бревно: наблюдал.
     Молодой  мужчина  как  раз закурил, и Башилов, уняв некоторое волнение,
подсел  к  нему  ближе, прикурил,  после  чего  неторопливо  и как  бы  даже
меланхолично  стал  рассказывать,  что  он,   Башилов,  здесь  жил  и  бегал
мальчишкой, но что теперь он музыкант, что вспомнил о родном поселке  и  вот
приехал.
     -  Хорошо-о,- уважительно  сказал  внучатый.  -  Родные места  посетить
хорошо.  -  Он  глянул  на  свой  мотоцикл;  не  продолжить  ли  работу.  Он
поддакивал,  он кивал,  но  при  всем том в поддаки-вающей  интонации голоса
что-то  настораживало,  да и  взгляд его был  отнюдь не меланхоличный:  мол,
знаю, что приехать в родные места хорошо и приятно, но на самом-то деле - ты
и правда за этим и с этим сюда приехал?
     - Я ведь музыкант...
     - Так, так,- поддакивал тот.
     - Я музыкант,- повторил Башилов и, уже нацеливаясь в  суть, заговорил о
музыке,  о песнях, которые здесь пели, когда  он, Башилов, был  мальчиком. И
ведь  как  пели,  и ведь  он тоже с ними пел,  маленький  мальчик.  Волнение
прорвалось - он заговорил быстро,  он рассказал о длинных доща-тых столах, о
старинных распевах. Отсюда  смотреть  -  дома были как прежние! Возможно, он
слишком увлекся.
     Сначала  внучатый  племянник  прислушивался,  нечасто, но  с  вниманием
поддакивал и кивал. Но вот  он заскучал, завял и,  скосив глаза,  смотрел на
красный рейсовый  автобус, что  подходил все  ближе и в полста шагах  от них
затормозил возле  крытой остановки. Из автобуса выходили  люди с  покупками:
они  несли  в руках коробки  с обувью,  свертки, авоськи,  где  просвечивали
апельсины, о которых в поселке  раньше  и  слыхом не слыхивали,-  да  ведь и
автобуса рейсового не было. Башилов  не спешил судить относительную сытость:
было бы слишком просто. Автобус развернулся и ушел. Люди проходили мимо, и с
некоторыми  из   них   внучатый   племянник  Чукреева  перекинулся   ленивым
приветственным словцом.
     Дождавшись внимания, Башилов продолжил:
     - С музыкой в поселке сейчас плохо, совсем плохо. Не поют ведь...
     - Как не поют?
     - Не поют.
     И  Башилов  пояснил, что он вовсе  не  упрекает. Более того:  он  готов
говорить  о  своей  вине, именно о своей, которую можно  понимать и означить
хотя бы как вину отсутствия, вину неучастия,-  он сглотнул ком; он пересилил
трудную  паузу и, подступая с другой стороны, завершая, заговорил наконец  о
том, что в поселке растут дети,  что дети  к музыке чутки и  что детский хор
мог  бы стать искуплением его, башиловского, долга. Если хотите, искуплением
его вины, вины невольной, ибо если  художник и высасывает соки из почвенного
пласта,  то явление это  широкое  и общее и  нельзя  процесс  ставить в вину
одному,  отдельному  человеку.  Башилов  от  волнения говорил  сбивчиво.  Он
повторил  про  хор. И  возможно,  именно тут, уставший  от  накручиваемых  и
наполовину непонятных словесов, внучатый племянник воскликнул:
     - Детей?.. В хор?
     И засмеялся.
     К  их  необычному  разговору  мало-помалу  прислушивались тем  временем
другие  аварийщики; они ремонтировали  кто  мотоцикл, кто машину или  просто
возились в гараже. Они вылезли поближе.  Был  общий перекур. И как же дружно
все  засмеялись,  когда внучатый племяш  подмигнул,  а  потом  сострил,  что
приезжий,  мол,  несомненно человек  умный  и  потому не только  детей,  но,
кажется, и старух поселков-ских надеется заманить, а то и загнать в хор. Они
смеялись, а Башилов припомнил, как, подъезжая
     сюда увидел кусты шиповника и как решил было, опрощаясь спрятать там, в
колких кустах, машину, а  с ней и свой туризм, и чтобы пришел он к ним пеш и
прост.  Они смеялись,  и им  было  неважно, пришел он или  приехал.  Они  не
понимали,  о  чем  он  говорит.  А синее небо  было  недвижно.  Ни  облачка.
Отсмеявшись и перекурив, они вновь влезли в сарайки-гаражи. ?Дай мне насос?.
-  ?Да потерпи. Самому пока нужен!..? Голоса смолкали,  и только слышались в
голубом  воздухе удары  металла о  металл. Внучатый племяш орудовал  гаечным
ключом,  ловко и  намертво  затягивая  коробку на мотоцикле. Он  работал. Он
насвистывал. Башилов все еще сидел на том бревне - в двух шагах от него.
     Неудача замысла была очевидна, но не затеять разговор вновь Башилов уже
не  мог: слова из него вышли,  видно,  не  все, и,  давно заготовленные, эти
слова изнутри теперь давили.  И  уже не без настырности Башилов сказал: если
бы,  мол,  кто-то  захотел  своего сына  или  дочку нацелить в  музыку,  он,
Башилов, всегда к услугам, хотя бы и завтра,- он готов заниматься.
     Внучатый насвистывать перестал.
     -  Я  бы приезжал  часто,- настаивал  Башилов,-  я  бы с  радостью стал
заниматься с ними, да, да, конечно, бесплатно.
     Внучатый оглянулся на приезжего с вновь нарастающим подозрением:
     -  Чушь какую-то,  дядя,  городишь! Зачем это  я  в музыку отдам своего
мальчика? Может, у него к музыке ничего - ни слуха, ни голоса...
     - Но ведь в провинции так любят учить детей музыке.
     - Ну уж нет!
     Башилов настаивал:
     - И дети учиться любят.
     Внучатый усмехнулся,  и  вот тут его, внучатого, словно бы  осенило, он
вскрикнул:
     - ?Музыка?, ?музыка?...  без конца талдычишь - заладил ты, дядя, одно и
то же!
     И уверенной, несомневающейся рукой  он включил транзистор - а вот, мол,
тебе и музыка.
     Было  как  в кино, как  в  грубом  плохом фильме,  где  двое  в  полном
соответствии  с  заданностью  выясняют отношения,  два  философа  в  обычных
неброских пиджаках.  Тот,  что  гремел  гаечным  ключом,  сказал:  ?Музыка?,
?музыка? - заладил одно и то же!? - сказал и потянулся рукой, чтобы включить
под  открытым  небом транзистор, так что  транзистор нашелся и именно  здесь
оказался очень кстати:  возле сараев. Но так и было: транзисторный  приемник
находился  внутри  мотоцикла,  который  внучатый чинил,  и вот, как в грубом
кино,  в  кинухе,  где  выяснение  отношений,  внучатый  племянник  протянул
мозолистую руку и включил. И попал. И  бархатистые звуки виолончели полились
тоже   как  по   заказу,  не   о   погоде  и   не   футбол,   а  виолончель,
соната-арпеджионе, соната для друга с его несуществующим инструментом, чтобы
сочинить,  а потом  умереть.  Здесь горы  переходили  в степь.  Среди  белых
метелок  ковыля  тем  прекраснее  зазвучал  Шуберт, и  щемящее  жало мелодии
вонзалось в  перепонки  ушей тем  больнее, чем слаще.  Но  совпадение  стало
совсем полным.  Внучатый вновь  защелкал  переключателем,  как щелкают своим
ключом  в замке, открывая,  а то и распахивая богатства.  Он  щелкнул,  и на
четвертой  программе,  в  разделе современной  музыки,  зазвучал  квартет Г.
Башилова.  Композитор  несколько  онемел,  заслышав  собственные такты.  Вот
теперь ответ состоялся.
     -  Вот  музыка! Сколько  хочешь музыки!.. С  этим именно  оттенком он и
щелкнул переключателем - у нас, мол, все здесь есть, все имеем. И добавил:
     - А через полчаса по ?Маяку? покрасивее будет: песни!
     Ответив заезжему гостю, так сказать, по высшему  счету, внучатый племяш
перешел  в  область  психологии.  Он  неожиданно  потемнел  лицом  и,  вдруг
озлившись, направил шаги к Башилову,- композитор никак не ожидал этого.
     Нет, подойдя к создателю камерной  музыки вплотную, он  не  взял его за
грудки,  как сделал  бы представитель поселка, скажем, в том плохом кино,  в
кинухе,- нет, он выражал лишь  свое и личное мнение. Он только надвинулся  и
сказал грубо:
     - Чего тебе надо?
     Башилов молчал; не  лезь  к нам,  занимайся сам своей музыкой - вот что
было в потемневшем лице и в глазах внучатого племянника Чукреевых.
     Внучатый племянник надвинулся еще и добавил:
     - Вали отсюда!
     И Башилов  пошел,  именно  пошел  отсюда. Башилов  был  так  неожиданно
обижен, сражен, оскорблен,  возмущен - он онемел. Он  встал, но ведь, встав,
надо куда-то  идти, и  вот он шел,  шел, шел, сначала  прямо, а потом к тому
пригорку, за которым уже не было гор, а только ровный ковыль. Он шел твердо,
а  земля покачивалась. Звенел жаворонок. Не в том было  дело, что перевалило
Башилову за пятьдесят и сравнительно был он по-композиторски хил, в то время
как тот,  тридцатилетний,  гляделся как молодой  бык, был молод, крепок и  с
кулаками,- дело было в обиде. Тот крикнул - и Башилов пошел. И шаги его сухо
шуршали. Он был настолько обижен,  что забыл, что тут  его детство, что  тут
его родина и что тут его мать-отец. (И что он тоже вправе сказать тому: вали
отсюда!.. Эти и всякие другие правильные слова придут к нему позже. А сейчас
изящное  строение  Башилова продолжало  рассыпаться, обваливались  потол-ки,
рушились  стены,  раскачивались  и  падали колонны.) Он шел  степью  и вновь
спрашивал  жалким своим голосом, особенно  жалким, когда голос воспроизведен
уже в  памяти: ?Разве плохо детям  учиться музы-ке?? -  ?А зачем?? - в  свою
очередь, переспрашивал тот и вновь  смеялся,  откровенно  так смеялся, и вся
сцена  длилась вновь, так как  Башилов  по  инерции всех просящих не  уходил
сразу, а продолжал о бабке Чукреевой, о бабке Алине, жаль, мол, что нет ее в
живых. Он хоть  как-то хотел продлить выдыхавший-ся разговор, а племянник не
без ядовитости крикнул:
     -  Вот  тут приехал из Москвы больно хитрый  мужик - он хочет  из наших
старух хор сделать! -  И все засмеялись, это была уже насмешка, передергивал
племяш! Сценка в памяти длилась, и чем больнее, тем дольше длилась она возле
тех сарайчиков,  сараев,  сараюшек, переоборудованных в гаражи, где  все уже
бросили  чинить свои мотоциклы  с колясками, прервались, вылезли  на солнце.
Краснолицые  от  загара,  они  покуривали и  посмеивались;  они  смотрели на
совершенно  чужого им человека, притащивше-гося в  самую жару,  и  непонятно
зачем, но уж конечно не от большого ума.
     Он шел долго; ходьба не уняла боль.
     Вероятно,  Башилов  не   заметил,   как  повернул.  Скругляя  ковыльное
пространство и  помалу поворачивая,  он  уже возвращался;  он  только  тогда
сообразил,  что идет вдоль заводской  невысокой ограды,  когда вдруг услышал
тонкий, все нарастающий звук. Звук он узнал сразу. Раздался небольшой взрыв,
затем взрывок посильнее. Фиу-фиу-фиу-фиу-фиу.
     Звук  нарастал;  жаркая  и  знакомая   с  детства  волна   обволакивала
окрестность, но  Башилов не побежал,  хотя ничего  зазорного не  было  ни  в
страхе в предпожарную минуту, ни  в бегстве прочь от заводской стены. Внятно
слышался  треск  огня. Сверху хлестануло  песком, затем  упал  лист  фанеры,
большой, квадратный, взлетевший на волне горячего воздуха. Пылающий с углов,
спланировав,  лист  упал в  трех шагах от Башилова, а  уж затем грохнулась в
шаге  доска.  И  согрела  вдруг  мысль,  что  вот  сейчас  его,  обобравшего
поселковское пение, поселок же и убьет. Какой финал! И можно ли сердиться на
эту череду взрывов  снизу, как можно  ли  сердиться на ярость обобранных? Не
здесь ли та сжатость, формульность упорно повторяющейся  мелодической фразы,
когда   попевки  сливаются   с  нагнетательными  возможностями  ритмического
остинато? Башилов не хотел отчаяния. Его, музыканта, сейчас убьет  рваным ли
обломком  трубы или  взлетевшей доской в висок - он брыкнется  на  землю, на
траву в пыль, суча ногами, и  в ту же секунду,  в  тот  же самый миг поселок
незаметно и сам собой  обретет вновь музыку. Так  родилась эта мысль, насчет
младенцев. Обновляя и обновляясь, новорожденные, что только-только из чрева,
попискивают и орут необычно резко, горласто, и, уже неся  в себя музыку, они
попискивают, плачут, вопят, орут, превращаясь и год от года согласовываясь в
поющий  хор.  Новый и исполинский  хор детей грянет в ту же секунду, едва он
погибнет. Он  пошел совсем медленно. Ему  было страшно,  но  он думал; пусть
убьет, если это поможет им. Он думал: пусть меня не будет. Глаза повлажнели.
Он шел  медленно, совсем  медленно вдоль  заводской невысокой  стены, ожидая
очередного сотрясения воздуха и возмездия. Он опустил голову. Однако мощного
и самого главного взрыва, который обычно  следовал за малыми,  которого ждал
Башилов и которого напряженно ждали окружающие холмы, не последовало.
     Когда  Башилов оглянулся,  не  было  уже и  огня.  Стало понятным,  что
взрывной  очаг  блокирован и  что большого  пожара  не будет.  Вот  и позади
заводская стена. Башилов медленно шел к кленам.
     В  междомье  Башилов  направился  к машине,  сел и  вырулил  за пределы
поселка.
     Через час  он остыл и поехал помедленнее, дорога - не асфальт, и машину
стоило поберечь. Заговорил и  опыт, опыт пятидесяти с лишним прожитых лет, в
свете  которых и пожар был всего лишь  очередной пожар, и встреча с внучатым
племянником  Чукреевых,  лишившаяся  глубины,  была  бытовым  столкновением,
стычкой, не более того. Все виделось проще. Так вздорно и с обидой уехать!..
Башилову  стало  совестно:  ведь  он  общался  с  родными  местами,  ведь не
простился.
     Он развернул машину.
     Это было  мудро -  вернуться. Темнотой не  смущаясь, Башилов вырулит  в
междомье и  поставит,  уже  привычно,  машину на прежнее  место.  Ему  ведь,
Башилову,  никто  не нужен.  В сумерках,  со  спокойным  сердцем  он выкурит
сигарету на той полуупавшей последней скамье да и поедет. Так лучше.
     Уже  предвкушая, как он  там будет  курить, Башилов вспомнил о  еде; он
сбавил скорость до самой  малой и, правя одной рукой, другой влезал в пакеты
и  вытаскивал свертки с бутербродами, вареные яйца, помидоры.  Он ел,  он не
спешил. Закат поблек. Небо делалось из синего темным. Башилов  так же достал
и термос - и тоже справился одной рукой. Он прихлебывал кофе, который по его
просьбе сварили ему еще утром в Медногорске, в ресторане. Кофе был  горячий,
его сварили за двести километров отсюда.

     И наконец он сидел на  полуупавшей  скамье,  на том  ее  конце, что еще
кое-как подпирался  столбом.  Поселок спал. Ночь надвинулась густо и плотно,
так что скамью Башилов отыскал чуть ли не ощупью.
     Теперь  он отключился: возникло прощанье и возник тот  мягкий  душевный
покой, при котором не  нужно  ничего более -  только сидеть не шевелясь и не
спугнуть минуту. Он так и сидел. Не  приедет  он сюда  больше, а прощанье  -
это, конечно, и прощенье.
     В надвинувшейся темноте Башилов услышал, как стучит сердце: появившийся
месяц  придал  ночи высокий  тон. Месяц был  на убыли, светлый.  Башилов уже
покурил и,  расслабившийся, сидел без движенья,-  возможно, он напевал,  да,
вполголоса, да,  совсем негромко  тянул,  кажется,  песню из запомнившихся в
детстве,  как  вдруг  в  тишине  расслышал  осторожные  и боязливые звуки  -
Башилову подпевали.
     Если  Башилов был  седой мужчина, то Васик  был совсем состарившийся, с
реденькой  белой бородкой,- в белесом свете месяца  он  выглядел  старичком.
Башилов  узнал  слабоумного,  и  тот, сразу  смолкший,  узнал Башилова тоже.
Вероятно, он узнал  приезжего  музыканта раньше,- услышав, как тот напевает,
он подошел,  подкрался тихо и  с мыслью, что какое-то  время послушает, если
Башилов его не прогонит.
     Оба помолчали. Потом Васик очень робко попросил приезжего:
     - Ты ндой, ндой (ты пой, пой)!
     Башилов ласково тронул его за плечо, и тот замычал, довольный; а  когда
приезжий, как в детстве, погладил его по голове, Васик сел около полуупавшей
скамьи прямо на землю; он улыбался; он стал жаловаться:
     - Дододые дют. Неня  наньше нидода не диди.  (Молодые бьют, меня раньше
никогда не били.)
     Башилов еще раз погладил его по голове: бедный.
     - И ненен не дают, нидода....  Дадин  ня.  (И песен не поют. Никогда...
Один я.)
     - Сейчас споем. Только потихоньку, Васик...
     Они негромко запели - и тихо-тихо мычал Васик, стараясь не сфальшивить.
Они  спели Выходили двое,  затем  Венули с полудня, затем Чистоган, а  затем
долгую и бесконечную  Жизнь  прошла. Эту  песню  они одолели  до  конца лишь
потому, что Васик помнил ее и, невнятно мыча,  наводил Башилова на слова; он
начинал, а  Башилов подхватывал. Звуки были ужасны, но дурачок хорошо  знал,
что петь  надо  тихо,-  из  опыта длительной  своей беды это было, вероятно,
единственное, что он усвоил в жизни. Когда Башилов утомился, Васик продолжил
петь один,  но притих  голосом еще  больше. Ночь  млела. Месяц висел  в небе
ясный. Дурачок  шумно высморкался, и,  вглядевшись,  Башилов  увидел, что он
плачет. Тягучим  мычанием своим он  и  просил и  как бы настаивал, последний
певец, плохой и с  ужасным  голосом, но ведь  он пел,  и Башилов,  впадая  в
запоздалый пафос, подумал, что не все потеряно. Васик  придвинулся: сидел на
земле,  обхватив колени,  в  шаге от  музыканта.  Башилов  сидел  рядом,  на
полуупавшей скамье. Они спели еще  раз Чистоган, а потом Венули  с  полудня.
Минута, когда прозвучал высокий чистый голос ребенка,  приближалась в тишине
и в темноте неслышно, сама собой.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.063 сек.