Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Йозеф Шкворецкий. - Бас-саксофон

Скачать Йозеф Шкворецкий. - Бас-саксофон

      Зер  гут!  Зер  гут! воскликнул  Лотар  Кинзе, неуверенно  посмотрев на
женщину  за роялем  и  на девушку  со шведскими волосами. Унд  етцт,  битте,
посмотрел  он  на  меня, в стойке возле  вас висит альт-саксофон. Если вы не
против,  сыграем  еще композицию "Гиб  мир  дайн  герц, о  Мариа!" Битте.  Я
механически протянул руку  к  альту, осторожно положил бас-саксофон  на пол.
Когда я нагибался, мне опять пришло в голову: Зачем? Зачем этот предвечерний
интимный концерт в пустом зале? Что -- Лотар Кинзе, и не только он, но и вся
его  бродячая труппа,  так жаждут дармового  музицирования? Ответ я отложил.
Сыграли еще танго. Лотару Кинзе снова удалось добиться от ансамбля того ни с
чем  не сравнимого звучания деревенского оркестрика, рыдающего зова, который
доносится по субботам из кабаков где-то около полуночи,  выливается вместе с
мутным  светом на пахнущую навозом улицу; это  надоедливое горловое, слезное
рыдание рожка и кларнета. Мое соучастие было еще полнее, потому что альтом я
владел  надежно.  Только   удовольствия  от  игры  было   меньше;   это   не
бас-саксофон, и  он не  заглушал  пытливо  поднимавшегося  голоска  загадки:
Зачем? Я ведь не сумасшедший, я должен спросить;  не могу же я  здесь сидеть
целый час,  пять часов и, может быть, до утра, соединяя басовый или альтовый
голос  с этой завывающей, дисгармоничной несуразностью Лотара Кинзе, а потом
пойти и  утопиться в Ледгуе  (как мой  дядя, который ушел из жизни в седьмом
классе гимназии из-за  математического уравнения: решал его  весь день,  всю
ночь, тетя  думала, что он  давно  спит, а утром  его нашли повесившимся над
этим  нерешенным уравнением;  в нашей  семье никогда  не было  самоубийц, но
кто-то ведь должен начать, хотя бы так, как в Костельце  не делают). Так что
этот вопрос я должен выяснить.
     Эс  вар  зер шен, данке,  сказал я. Битте, произнес  Лотар  Кинзе.  Ихь
волльте айгентлихь --  тут я  замолчал.  Эта проблема глядела из  моих глаз.
Ответ  на мой  вопрос.  Ихь  мусс  етцт шон абер вирклихь  геен.  --  Вогин?
вырвалось  из Лотара Кинзе. Куда? -- Домой, ответил я. Меня уже ждут. Кеннен
зи нихьт телефонирен?  -- Можно было бы, ответил я.  К соседям. Махен зи эс,
битте, умоляюще произнес Лотар Кинзе.
     И тут я спросил: Варум? И мне показалось, что красная, обезьянья лысина
Лотара Кинзе покрылась испариной. С несчастным видом он посмотрел на гиганта
с гармоникой, на коротышку-Цезаря, но от них не  дождался помощи. Слепого он
исключил. Потом  посмотрел на  девушку,  на  женщину  с  большим  носом.  Та
откашлялась, повернула ко мне  нос, и выцветшие глаза у его основания; снова
откашлялась  и  сказала  (голосом,  напоминающим скрип новых  ботинок):  Вир
браухен зи. Мы вас просим.
     Наверное, в  тот момент стояла гробовая  тишина, либо она вложила в эти
три слова ответ  очень настоятельный, не высказанный, но очень глубокий, ибо
звучал он в интонации (ведь настоящие значения слов заключены, прежде всего,
в их интонации); слова  эти -- WIR BRAUCHEN SIE  -- разнеслись в темном зале
за  конусом  света отчаянно, умоляюще,  словно  она заклинала  меня,  а ведь
произнесла  она  их тихо, ровным  голосом; невольный  крик души  о спасении,
которому просто невозможно возражать,  печальный и  отчаянный; так в  сказке
душеньки  взывали  к  Аполеньке  из-под  крышки  горшка  водяного  (и  потом
благодарили, когда она  открыла им  крышку; но  только сама она,  Аполенька,
была за это превращена водяным в душеньку).  Вир браухен зи.  Я повернулся к
Лотару Кинзе, он скреб смычком икру; я, сказал он, вир браухен зи. Фюр гойте
абенд. -- Абер... -- воскликнул я быстро, потому что... Абсурд! Бессмыслица!
Здесь,  сейчас  --  это  еще  куда  ни  шло.  В  это  Костелец  не  поверит:
послеобеденный джем-сейшн  в  паноптикуме пустого  театра.  Но  не  вечером!
Вечером  здесь  будут  герр  Зее,  герр  Пеллотца-Никшич,  бог  знает  какие
немецко-чешские   дамы,   возможно,   и   господин   Чтвртак,   Чтвртак   --
коллаборационист, возможно и несколько фискалов господина Кани; нет-нет-нет,
кукла закрыла глаза. Голос рассудка вознесся до громкого крика: НЕТ! И потом
-- здесь будет Хорст Германн Кюль, а он меня знает. Он лично выведет меня из
зала.  НЕТ!  Вир  браухен  зи  -- снова так,  как  сказала  женщина с  лицом
печального  клоуна,  только  в   иной  тональности   --   меццо-сопрано,   в
очаровательной свирельной тональности.  Я  оглянулся: то был голос девушки с
волосами, напоминающими сломанные лебяжьи крылья. Вир браухен  зи, повторила
она. Венн зи гойте абенд нихьт  шпилен, данн, -- и снова та интонация, пауза
столь глубокая, что в нее вмещались значения целых фраз и долгое объяснение.
И такая  же отчаянная просьба в серых моабитских глазах. Следущее "почему" я
уже  не задавал.  Мне было шестнадцать-семнадцать  лет, потом уже никогда  в
жизни  я не был  столь благородным,  притворяясь, что не слышу  интонации. Я
поверил и  больше  не спрашивал:  у них есть причина. Связана ли она -- я не
спрашивал, но  по  какой-то косвенной  ассоциации  понял -- с  тем  мужчиной
наверху,  в бежевой  комнате,  с тем  торчащим, небритым утесом  подбородка?
Несомненно. Это  он  --  бас-саксофонист. Но  почему  этот трагический  тон?
Играли бы без него. Или перенесли бы концерт. Такое ведь случается, особенно
в  военное время: высшие силы,  чрезвычайные обстоятельства. Бог знает какое
ранение,  фронтовая болезнь  обрушили эту  гору на бежевую постель. Абер ихь
кеннте эрканнт  верден, сказал  я  Лотару  Кинзе.  Меня здесь знают. И  если
увидят -- если разнесется, хотел я сказать, что я играл с немецким оркестром
для  немцев  -- но что-то  запечатало мой рот, наверное стыд, или они просто
разоружили меня: они так хотели, чтобы я с ними играл; они,  немцы; для них,
может быть, тоже была в  этом некоторая опасность (связь с низшей расой. Или
это касалось только половых связей? Тех -- несомненно). Нет. Не опасность. В
немецких оркестрах играли  целые компании чехов (Хрпа,  тромбонист, с ними и
погиб). Но  то, что они меня умоляли, что меня эта пожилая баварская горянка
в шнурованных  ботах просила: вир браухен  зи,  что меня  не заставляли,  не
приказывали  мне, просто  --  не  принуждали,  --  все  это  устыдило  меня,
заставило остановиться, когда я хотел сказать,  что  боюсь играть с немецким
оркестром,  потому  что меня здесь знают -- это ведь и так очевидно. (Но что
есть эта очевидность?  Разве  пришло  бы кому-то  в голову в годы той войны,
когда   концлагеря  так  бесстрастно   поглощали  евреев-предпринимателей  и
коммунистов,  богатых сокольских  домовладельцев и туберкулезных  ткачей  из
Маутнера, когда люди  приглушали голос,  потому что Враг не  спал, а анекдот
мог стоить головы, -- думал ли  кто-то, что пройдет немного времени, и снова
заговорят шепотом,  что зажиточные соколы и еврейские фабриканты снова будут
работать под землей, теперь уже  в урановых рудниках, хотя  в стране  уже не
останется  ни  одного  Врага, --  что же тогда  вообще на  свете  может быть
очевидным, несомненным,  абсолютным?); я оборвал  свою  мысль  тогда.  Лотар
Кинзе  всего этого, конечно, не знал; возможно, он со своей жуткой компанией
до сих пор таскался  лишь  по окраинам старого рейха, и это  было его первым
выступлением в протекторате; он спросил: Фон  вем зольтен зи эрканнт верден?
-- Фом геррн Кюль, назвал я  первое самое  опасное имя, которое пришло мне в
голову. Эр гат михь нихьт герн.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0373 сек.