Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Йозеф Шкворецкий. - Бас-саксофон

Скачать Йозеф Шкворецкий. - Бас-саксофон

      Этого я  мог уже не говорить. Потом мы обменялись взглядами. Женщина за
роялем закашляла. Почему такая трагедия? Играли бы без него. По ассоциации у
меня всплыло это имя  -- Хорст Германн Кюль. Вместе  с ним зазвучал гневный,
угрожающий голос за обоями. Так поэтому? Поэтому? Но почему -- поэтому? Вир,
произнесла, откашлявшись, женщина с лицом печального клоуна, вир  кеннтен зи
иргендви маскирен. --  Я, сказал  Лотар  Кинзе. Дас  кеннте зайн. Динге дацу
габен вир. Он  посмотрел на меня. Вен зи  берайт  зинд... Пауза, в ней страх
перед проблемой, которую нужно решить, иначе...  Битте, прозвучал  голос  из
Моабита,  вир браухен зи вирклихь,  сказала девушка со шведскими волосами. Я
огляделся:  они  все смотрели  на  меня,  а  черные  очки  слепого  отражали
саксофон,  который я до сих  пор держал  в  руке.  В корпусе  бас-саксофона,
лежащего на полу,  в  последний  раз  всхлипнула  умирающая  муха.  Нос  мой
почувствовал  слабый запах канифоли,  очень  давний, из  отчаянных  школьных
времен. На гут, сказал я. Ихь верде телефонирен геен.
     Отговорившись кое-как,  я вернулся. За час мы  сыграли  весь  репертуар
Лотара  Кинзе: убогую  смесь  вальсов,  танго  и  фокстротов, неотличимых от
польки  или  галопа, или вообще от какой-либо композиции  четного такта; без
проблем; непонятно только было (либо, скорее, закономерно для  этой  химеры,
фата-морганы), как с этим набором  затасканных вещей, мелодий, заигранных до
границ  потребности, и композиций, похожих одна на  другую,  как близнецы, с
этой их игрой без какой-либо идеи, без вдохновения, индивидуальности, -- как
со всем этим объехал Лотар Кинзе (судя по гостиничным наклейкам  на чемодане
гармониста)  почти  всю  Европу;  наверное,  сначала  они  ездили  вместе  с
каким-нибудь цирком-банкротом, который потом  сгорел где-то  у линии  фронта
или от рук партизан, или единственный лев  сожрал  единственного медведя или
единственную   наездницу,   и   нечего   было  больше   показывать  --  даже
невзыскательной, всегда  благодарной военной публике; так они остались одни,
вместе с унаследованным репертуаром (была в нем даже "Цыганочка" -- "Ди шене
цигойнерин" --  и  прекрасный  грустный  шлягер  молодости  моей матери: Как
шарики летят  вверх,  так  и мир летит  бог знает  куда,  поэтому  все,  кто
мечтает, протянем друг  другу руки, -- наш банд  тоже играл его,  только  со
свингом),  и  бродили  от города  к  городу,  селами,  какими-то  странными,
уединенными местами  войны, осчастливливая  ди дойчен гемайден  на  окраинах
далеких  оккупированных  стран; это, пожалуй, тоже нищенство;  наверное, они
действительно  рассчитывали только на улицу, но у  немецких гемайден были  в
распоряжении   лучшие  сцены  во   всех  сербских,  польских,   македонских,
украинских  городках,  как  в нашем  Костельце  (с  люнетами по оригинальным
проектам Миколаша Алша), так что балаган Лотара  Кинзе мог выступать в залах
лучших  местечковых театров; из латаного шатра жуликоватого военного цирка в
позолоченную  пышность псевдокоринфских капителей и куполообразных мраморных
грудей муховских кариатид (то была, несомненно, счастливая  пора большинства
третьеразрядных посредственностей  третьего рейха, да и всех третьеразрядных
империй).  Девушка не  пела,  на  это мы не  теряли  времени. Мне  надо было
показать только,  что со всем этим я  справлюсь. Через час  мы уже сидели  в
гостиничном номере (не в том, где лежал подбородком вверх бас-саксофонист, а
рядом)  и  ужинали.  Снизу, из гостиничной  кухни,  на  большом выщербленном
фаянсовом блюде принесли какой-то  айнтопф  -- турнепсовую  амброзию; каждый
получил по ложке,  я тоже; накладывали на  тарелку и  ели этот ужин -- такой
же,  как и репертуар  Лотара  Кинзе;  но  ели очень смиренно,  молча;  очень
скромно;  какой-то ритуал. Я представлял себе интерьер некоего фургона, руки
какого-то  повара;  впрочем, и сама эта  комната  напоминала фургон: розовые
обои в бледно-голубую полоску (широкие, сецессные полосы). А по ним  порхали
золотые  бабочки  (весь этот  местечковый  отель  был каким-то  зоопарком из
безумного  сна  инфантильного  маляра),  мебель  из   четырехгранных  медных
прутьев, в  спинках кровати -- блеклые  шелковые вставки.  Мы  сидели вокруг
мраморного столика на бронзовых ножках, выдвинутого на середину комнаты. Кто
этот господин  в  соседнем  номере?  спросил  я Лотара  Кинзе.  Дас  ист  ир
саксофонист?   --  Да,  кивнул  Лотар  Кинзе,   рука   его  дрогнула,  кусок
турнепсового месива шлепнулся на тарелку, фраза осталась незавершенной.  Ист
дас  нихьт  шен?  поспешно вмешалась женщина с огромным носом. Кивнула  им в
сторону окна, закашлялась. За  окном  со  скругленными углами Костелец являл
Лотару  Кинзе  вид  на  свою  площадь.  Было   уже  семь  часов  вечера;  из
авиационного  завода "Металлбаумверке"  тянулась  шумная  процессия тотально
мобилизованных,  отработавших свои двенадцать часов;  но  красота была  не в
этом  --  женщина  имела  в  виду  костел:  желто-розовый,  староготический,
распростертый во всю ширину площади,  рассевшийся  почти десятью  столетиями
своего  существования,  словно каменный пудинг, с деревянными куполами  двух
башен,  покрытыми мхом, отчего они светились зеленью,  как лесные лужайки, а
над ними -- красные  башенки с  колоколами,  как две марианские часовенки на
двух  зеленых  лужках, утопленные  в  медовый  капюшон  окантованной плиткой
площади. Ви бай унс,  ин Шпитцгюртельгайде, вздохнула  женщина.  Майн фатер,
обратилась она к компании,  которая молча перекладывала турнепс из тарелок в
рот, майн фатер  имел там мясную лавку  и  коптильню, прекрасный магазин  на
площади,  вздохнула она,  весь в бледнозеленом кафеле, я-я,  дас вар фор дем
криг, уже давно. Ихь вар айн юнгес мэдель, дамальс, вздохнула она снова.
     Унд генау зольхе кирхе вар дорт, сказала она, указав  на круглую башню,
похожую  на  кремовые  завитушки пышного  пудинга. Во  время  конфирмации мы
стояли возле большого костела, рассказывала она, пристально глядя  на меня с
обеих сторон  своего  поразительного  носа,  мы были в  нарядных платьях  из
белого шелка, я, ганц вайсс, у каждой в руке молитвенник и восковая свечечка
с зеленым веночком, а его преосвященство господин  епископ Строффенски ходил
от одной  к  другой, давая нам  святую  конфирмацию.  И каждой вручал святой
образок,   ах,  как  это  было  прекрасно.  Мы  вкладывали   эти  образки  в
молитвенник.  Тогда  люди  с  почтением  относились  к  святым  образкам,  у
покойницы-маменьки их было несколько сотен, со всей Европы, и даже из Лурда.
Я-я, продолжала она, господин епископ Строффенски был очень красивый. Зо дик
вар  эр, сутана выутюженная, будто он в ней родился, ни одной складочки, вся
новая.  Это было еще  до войны. Да. Он  переходил от одной девушки к другой,
читал  латинскую  молитву  таким  красивым  голосом  и  раздавал эти  святые
образки,  а  с другой  стороны вдоль  нашего  ряда ходил мой  отец  с  двумя
учениками  и  с  маменькой,  ученики  несли  большой горшок, полный  горячих
колбасок,  а  маменька  ковригу хлеба  и  нож, а за ней шел  третий ученик с
полной корзиной хлеба,  и  каждый раз,  когда  господин  епископ  произносил
молитву,  благословлял  и  вручал  святой  образок,  конфирматор  крестил  и
оборачивался к отцу, а отец доставал крючком из горшка две горячие колбаски,
маменька   отрезала  от  ковриги   ломтик   хлеба,  и   конфирмант   получал
подкрепление. Я-я, зо вар эс фор дем криг. Дас ист шон аллес форбай.
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1503 сек.