Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Йозеф Шкворецкий. - Бас-саксофон

Скачать Йозеф Шкворецкий. - Бас-саксофон

      Мы пошли в другую комнату, уже третью. Ее занимал  Лотар Кинзе; там  на
гороховых обоях бегали маленькие красные паучки. И там перед мутным зеркалом
я превратился в одного из  них. Лотар Кинзе достал из чемодана косметическую
коробку (наверняка они  еще недавно ездили с цирком: в его коробке оказалась
целая  коллекция  шутовских  носов,  лысых  париков  с   веночком  рыжеватых
завитков, разнообразные  усы и бороды);  он прилепил  мне  под  нос  большие
черные усы, закрученные вверх, а на лоб -- густые черные брови; я стал похож
немного  на Харпо Маркса  (меня  теперь не узнать,  -- другое дело, когда  я
заменял в баре  "Славия" заболевшего саксофониста  Гержманека,  парикмахера;
мне там приклеили усы как у Гейбла, все  меня узнали,  и в следующий вечер я
уже там  не  играл),  ну точно  Спайк Джонс. Потом мы  перешли в ту,  первую
комнату: подбородок по-прежнему  торчал из подушки,  слышалось то же слабое,
хриплое дыхание. Но начинало темнеть, и  комната  погрузилась в  зеленоватую
тень (отражение мшистых  башен костела).  Я  снял  пиджак,  набросил его  на
спинку  стула;  Лотар Кинзе  достал из шкафа  и подал  мне  концертный наряд
бас-саксофониста  (да, чистый  Спайк  Джонс):  травянисто-зеленый  пиджак  с
фиолетовыми отворотами, белую рубашку и оранжевую бабочку. Когда мы вышли  в
коридор,  остальные уже ждали  нас. Маленький  горбун и одноногий  гигант  в
таком   же   кричащем   великолепии,   похожие  на  животных  из   какого-то
барнумовского  гранд-цирка.  На  девушке  было плотно облегающее  платье  из
темно-фиолетовой  парчи  (она  действительно  была  красива --  не  только в
сравнении с самородками Лотара Кинзе); я уже понял, кого она мне напоминает:
Мики,  красивую  проститутку  из борделя "Под замком",  в которую я тоже был
влюблен   (было  мне  тогда  шестнадцать-семнадцать  лет),   как  и  в  дочь
Шерпане-Доманина (но по-другому, с иными чувствами и ассоциациями): мы часто
сталкивались  с нею,  когда она перебегала  корсо,  платиново-бледная, очень
красивая  и  соблазнительная,  и однажды  мы с  Ульрихом отправились  к ней,
скопив для этого достаточно своих карманных денег; но в прихожей борделя (он
оказался довольно безотрадным и вовсе не роскошным) мы испугались и сбежали;
мы  увидели ее,  в  декольтированном неглиже, только  через  дверь  (деньги,
скопленные  на  эту  красивую  проститутку,  мы  потом  отчаянно  пропили  в
забегаловке; к  Ульриху  пришлось  вызывать  врача).  Потом мы  лишь изредка
встречали ее в городке под вечер, всегда -- на краткое  мгновение; она  была
одной из легенд улицы: несла  себя  под пышной гривой  русых волос,  в узком
платье,  что подчеркивало все  выпуклости  ее тела,  на  томительных длинных
ногах, столь же неприступная  и  столь же  (но  иначе)  таинственная,  как и
Бланка Рживаначева, которая тоже время  от времени  гордо проходила (пешком)
по центральным улицам в шиншилловой  шубке, от которой пахло бензином; такая
вот  легенда  этого  города, этого корсо, этой  улицы. На  Мики потом, после
войны, женился один техник, и вроде бы позже их вместе  посадили -- то ли за
политику, то  ли  за  контрабанду; потом  она стала  пятнистой  старухой, и,
конечно, легенда исчезла, легенда этого корсо; да и его самого уже не стало,
все исчезает,  пропадает, теряется. Умирает.  Снова появился  Лотар Кинзе, в
таком же травянисто-фиолетовом одеянии для баров, и мы пошли процессией, как
и в первый раз, в глубины отеля. Едва мы вышли из сферы естественного света,
как на облупившейся стене появились тени, мы снова стали Белоснежкой и семью
гномами,  только теперь я был одним  из них.  И  снова  зазвучала деревянная
гармония войны. На сцене уже  опустили  занавес: темное  (сейчас освещенное)
пространство  зала от нас отделял бархатный занавес, и мы уселись полукругом
за свои пульты.
     Я  подошел  к  занавесу.  Эта  сцена была освящена  именами  прекрасных
оркестров тех давних времен: Эмиль Людвик,  Эмит Клаб, Карел Влах. Опускался
тогда черный круговой задник, и за ним, скорчившись в уголке между  стойками
софитов, я слушал  когда-то  эту  небесную  музыку; слушал и  певицу  Миладу
Пилатову, Джипси, как ее  называли, а через щель задника ко мне доносились в
антракте ее остроты; потом  ее  вроде бы  изгнали  из Злина  за  пьянство  и
проституцию, молодые женщины Бати вывели ее из  местного гранд-отеля;  с нею
так  всегда  бывало,  она  всегда  вызывала  столько  ненависти,  всегда  ее
выводили, изгоняли, запрещали; наверное, слишком много говорила она душе,  а
те, у кого души  нет,  не выносят в  своей пустоте этой сути, этой исповеди,
этой Идеи;  но до  этого она  пела (почти три  недели;  великие исторические
эпохи  зачастую  очень коротки,  их  величие  как бы  продлевается  славой и
воспоминаниями) в  заведениях злинской  Бэйсин-стрит,  между Гранд-отелем  и
Кинотеатром, где из затемненных окон кафе и ресторанов неслись в ту военную,
протекторатскую ночь мерцающие риффы: Густав Вихерек (все в  белых пиджаках,
с плечами, как  у  грузчиков, с  усиками) как  Джанго  Рейнхардт, -- легкие,
колеблющиеся  синкопы  свингованных  струн  через  усилитель;  а  на  другой
стороне,  через дорогу -- Гонза  Чиж; как некогда  битвы  королей  в прежнем
Новом Орлеане --  совершенно невраждебные;  а  немного ниже Бобек  Брайан  с
Инкой Земанковой, которая своим резким голосом возбуждала молодых людей Бати
до того, что они гурьбой бросались  под холодный душ. Все это: военная ночь,
светящаяся щелями затемненных  окон, молодежные кристинки, которые приезжали
сюда трудным военным автостопом из самой Праги, часто лишь ради этой музыки;
наглаженные киношники протектората; студенты в гольфах, с голодными глазами,
глотающие бифштексы, как слово божие; солдаты, которые хотели забыть о славе
смерти; ночные бабочки и овечки, погасшие  лампионы  -- все это колыхалось и
утопало на  той Пердидо-стрит нашей фантазии, от Гранд-отеля до  Кинотеатра,
на   этой   Тин-Пэн-  элли  в  полузапретных  мильнебургских  увеселительных
заведениях военного свингового  ренессанса, и Джипси  была  здесь  королевой
джаза, самой короткой, но  самой ослепительной властью в истории власти,  --
легендарная  эра  Джипси.  Вихерека  потом  посадили  за  распространение  в
обществе эксцентричной негроидной  музыки,  в ресторанах и  кафе стало тихо,
Гонза Чиж  отправился в  турне,  а потом  погиб в  ледовой  катастрофе, Инка
Земанкова  прозябала  во  Влтаве;  вдоль  Пердидо-стрит  дули  пустые  ветры
полицейского контроля; это тоже легенда, уже не знаешь, что правда, а что --
всего лишь  сон; так быстро все пролетело; но  именно  так оно и должно было
быть. Я подошел к занавесу: в нем сверкнул застекленный глазок; приложился к
нему, и мне стало  удручающе  грустно.  Гонза Чиж уже  мертв, Джипси исчезла
где-то в Брно. Фриц  Вайс в Терезине. Я уже взрослый, надо  задумываться над
серьезными вещами, не какими-то там глупостями вроде Пердидо-стрит.  Кое-где
продолжали играть только маленькие  капеллы,  типа нашей (не Лотара Кинзе, а
нашей),  -- ту печально прекрасную музыку свинга, тоже обреченную на гибель.
Я  посмотрел в глазок. Прямо передо мной сидела фрау Пеллотца-Никшич, на шее
бриллианты (или нечто на них похожее, но наверняка все же бриллианты; раньше
они принадлежали, по всей вероятности,  госпоже Коллитцшонер, как и квартира
Пеллотца-Никшичей), вся в  красных шелках.  Герр  Пеллотца-Никшич  рядом,  в
коричневой  рубахе СА, угрюмый, волосы  ежиком. Теперь он немец,  раньше был
итальянцем,  еще раньше  сербом,  первоначально -- бог  знает кем; далеко не
импозантный во всех этих превращениях; как он, собственно, чувствовал себя и
кем, собственно  он  был?  Его сын  -- пьяница,  насильник, потом разбился в
купальном бассейне. А рядом герр  Зее, тоже в мундире, черном,  наверное СС,
или НСДАП, или ОТ, либо какого-то еще столь  же холодного сокращения; он был
усердным подручным дедушки Бенна, а сейчас усердный член партии. Его жена, с
огромной брошкой из старого золота; эту  брошку (почти  без сомнений) я тоже
видел  уже  на   чьей-то   другой  шее  (все   тут  было  краденым,  роскошь
эксплуататоров сменилась роскошью грабителей и убийц); на ней было бархатное
платье. А за ней -- другие сатиновые, атласные  немецкие дамы с  колышущейся
выставкой  драгоценностей, происхождение  которых в законопослушном обществе
было   бы  трудно  убедительно  доказать,   мелкие,  сверкающие   историйки,
заканчивающиеся смертью.  И черные, коричневые,  серые  мундиры --  выставка
железных крестов. Они собрались  здесь, нагромождение серо-коричневых тонов,
как на картине современного Иеронима Босха, чтобы послушать Лотара Кинзе унд
зайн унтергальтунгсорхестер.
  




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0998 сек.