Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Йозеф Шкворецкий. - Бас-саксофон

Скачать Йозеф Шкворецкий. - Бас-саксофон

      Возможно, именно так звучал  последний  призыв умирающего  брахиозавра.
Звук заполнил бежевую комнату сдержанной  печалью.  Глухой,  смешанный  тон,
звуковой  сплав несуществующей виолончели  и  басового гобоя,  но  скорее --
взрывной, рвущий  нервы  трубный  глас  меланхолической  гориллы; лишь  этот
единственный   тоскливый   тон,  траурихь  ви   айне   глоке;   только  этот
один-единственный Звук.
     Я  испугался,  быстро  посмотрел  на  человека  в  постели,  но  он  не
пошевелился,   утес    подбородка    по-прежнему    возвышался   неподвижным
предупреждающим знаком.  И тишина.  Я  вдруг осознал, что отдельный, опасный
голос за стеной уже не фыркает, но кто-то здесь есть, кроме меня, человека в
постели и мухи в бас-саксофоне.
     Я  оглянулся. В дверях стоял исхудавший толстяк  с  красной  лысиной  и
мешками под глазами, печальными, как голос бас-саксофона.
     Отголосок   инструмента  еще  отдавался   на   позолоченных   лестницах
городского отеля --  послеполуденный вскрик,  который должен  был  разбудить
гостей,  дремлющих после  обеда в  своих  комнатах  (офицеров-отпускников  с
женами,  тайных курьеров  каких-то имперских дел, гомосексуального  испанца,
который жил здесь уже полгода,  и никто не знал, почему, что он тут  делает,
на что живет, за кем  следит. Эхо все еще  отдавалось  в коричневых сумерках
лестницы, когда  за  мужским черепом появилась  женская голова --  седая,  с
завитушками, два голубых глаза и большой  нос луковицей; лицо клоуна,  живая
карикатура женского  лица  на  одутловатом  женском  теле.  Энтшульдиген зи,
сказал я, но лысый мужчина замахал руками. Битте, битте. Он вошел в комнату.
Женщина  с  печальным лицом  клоуна  последовала за ним. На  ногах  ее  были
высокие  шнурованные боты, на теле  --  старое твидовое платье с шотландским
узором, пьяно засверкавшим в барочных ребрах пыльных лучей; за  нею следовал
еще один невероятный человек, почти карлик;  и не почти -- это действительно
был карлик,  ростом  мне  до  пояса, ниже бас-саксофона, который  я  все еще
держал  вертикально, изгибом  корпуса на истоптанном ковре  (только сейчас я
заметил,  что  на нем был выткан  городской  знак -- чешский лев  между двух
башен -- но когда-то на льва бросили окурок, и теперь в нем была черная дыра
с обгорелыми краями); лицо этого человека, однако, не было лицом карлика, он
был  похож на Цезаря: тонкие сжатые  губы,  римский  нос,  русая прядь волос
через  умный лоб;  не  увеличенная голова лилипута  на  сморщенном  теле,  с
которым железы  сыграли дурную шутку: нормальная голова красивого мужчины на
нормальной  груди; укороченный Цезарь,  пришло мне в голову; он вошел утиной
походкой, и  тут я заметил, что он  действительно укорочен: ног ниже колен у
него не было, и ступал он культяпками, обмотанными грязными тряпками. Потом,
как  процессия духов,  вошли в комнату следующие призраки:  блондинка, очень
красивая  девушка  (сначала мне она показалась  красивой лишь  в сравнении с
носом-луковицей  другой  женщины, но  нет, я рассмотрел  ее  потом  со  всех
сторон;  ее волосы ниспадали на обе стороны узкого шведского лица сломанными
лебедиными  крыльями; большими  серыми глазами она посмотрела  на  меня,  на
мужчину в постели,  на бас-саксофон, опустила глаза, сложила руки на животе,
склонила голову; русые шведские  кудри закрыли  лицо -- его будто никогда не
касалась улыбка, будто оно было из воска, будто всю жизнь она росла где-то в
бомбоубежище, в полумраке закрытых помещений (возможно, это было лишь ночной
дух из Моабита; там из нее,  наверное, сделали эту свечку, которая  до этого
светила,  как Тулуз-Лотрек, и горела с обоих концов); она стояла передо мной
со сложенными на животе руками, в платье, сливавшимся с бежевым  светом так,
что от нее будто бы осталась лишь голова, два сломанных золотисто-серебряных
крыла, лицо цвета алебастра, слоновой кости, клавиатуры старого рояля, и два
серых глаза, устремленные  в фокус этих  жарких лучей,  которые отражались в
клапанах бас-саксофона и подрагивали около львиной лапки на ковре. Процессия
еще  не  закончилась: за девушкой вошел маленький горбун в  темных  очках на
носу, а с ним -- одноглазый гигант, который вел его под руку. Горбун пошарил
свободной рукой  в переплетении лучей,  согнал умирающую муху, та зажужжала,
облетела несколько раз ищущую руку и устало уселась на клапан бас-саксофона,
потом  отчаянно  засучила  лапками, поскользнулась  и упала внутрь огромного
корпуса;  бас-саксофон  зазвучал   отчаянным  жужжанием.   Маленький  горбун
напоминал слепую сову; на тонких, как куриные лапы, ножках его были  широкие
брюки-гольф.  Из-под  штанины  мужчины-гиганта  выглядывал  протез, железные
заклепки которого заискрились на солнце. Призраки полукругом обступили меня.
Лотар   Кинзе,  представился  исхудавший  толстяк  с   лысиной.   Унд   зайн
Унтергальтунгсорхестер, сработала во  мне ассоциация, и молча, вопреки своей
воле, я обвел всю компанию, точно камера -- панораму: седую женщину с  лицом
печального  клоуна  и  с карнавальным  носом;  коротышку-Цезаря; девушку  со
шведскими  волосами;  маленького  слепого горбуна и  громадного  мужчину  на
протезе, который оперся спиной  о шкаф с ангелочками  -- тот затрещал и один
ангелочек зашатался, мелкий осколок позолоты отвалился от его кудрей и  упал
на поредевшие  рыжеватые  волосы  мужчины  на  протезе,  чемпиона  (как  мне
казалось) всего  мира в американском вольном стиле. Муха в корпусе перестала
жужжать; уже  был конец  лета, бабье лето, время смерти всех мух, а  эта вот
почти пережила свой век (но, по крайней мере,  умерла в металлической трубе,
подобной  храму; там звучали  булькающие  шажки  маленького священника; мало
кому  из людей удалось  умереть именно так).  Стояла  тишина. Это мне только
кажется, пытался убедить себя  я, но ведь я никогда не верил в привидения, в
галлюцинации,   в   метапсихологические  явления,  вроде  бы  подтвержденные
авторитетами,  и  вообще  во   все   сверхъестественное;  я  был  абсолютным
реалистом;  сколько помню себя,  никогда  не испытывал  предчувствий;  когда
умирала  моя тетя, молодая,  красивая  женщина,  которую  я  любил  интимной
любовью  родственника к родственнице,  к  этому  тепличному  цветку пражских
салонов  (умерла  она  в  двадцать  семь  лет),   у  меня  не  было  никаких
предчувствий,   не   было  никакого  сверхчувственного  восприятия,  никакой
телепатии; не верил я ни в чудеса, ни в медиумов, смеялся над всем этим, как
и  над  чудотворцем  из  соседнего  городка  --  у  него  была  скульптурная
мастерская, и  он  помогал  полиции, хотя  городок был  полон свидетелей;  я
принадлежал только этому миру, и единственным мифом для меня была музыка;  и
я  знал,  что это  не  привидения, не  призраки, не  галлюцинация,  что  эта
компания -- не та золотая,  чикагская,  "Eddie Condon аnd His Chicagoans", а
Лотар Кинзе  мит зайнем унтергальтунгсорхестер. Чур меня, мысленно сказал я,
и мне вдруг стало смешно, ибо люди бесчувственны ко всему, кроме самих себя,
да еще  и  привержены  условностям;  любое  отклонение  от нормы импульсивно
вызывает  смех. Но  только  на  мгновение; на  меня  посмотрели  серые глаза
девушки -- единственная из всех она не была отмечена, деформирована (и вовсе
не телесно),  и  хотя я не верил в телепатию, у меня возникло ощущение,  что
она угадала мой неуместный смех; страшное  ощущение; в первое мгновение лишь
неприятное,   а  потом  разрастается  со  скоростью  света,  превращается  в
невыносимый  стыд, как  если бы  на похоронах  ты начал рассказывать сальный
анекдот,  полагая, что пение священников заглушит его,  а их голоса внезапно
исчезли,   и   ветер  разнес   над  засохшей  травой,   через  надгробия   и
свежевыкопанную могилу какое-то неприличное,  невероятно пошлое слово вместо
молитвы (Если бы взвешивал ты, Господи, грехи наши, кто бы остался?); именно
это оказалось решающим --  это  и бас-саксофон, который я  все  еще держал в
руках, как епископ бриллиантовый посох. Мехтен зи пробирен, произнес мужчина
с красной лысиной; только сейчас я понял, кого он мне напоминает: обезьяну с
красной мордой, мегана; лицо его будто сожгли огнеметом  (а так оно и было).
Он улыбнулся, обнажив зубы; и снова не галлюцинация, а реальность: он словно
побывал в лапах какого-то гестаповца с извращенным чувством  юмора: половина
зубов отсутствовала, но не в одной челюсти или беспорядочно в обеих: рот его
был,  как черно-белые  клавиши  рояля: зуб  и  щель, зуб и  щель, так же и в
верхней, только в обратном порядке  (щель, зуб, щель, зуб), так что челюсти,
когда он  сжимал их (или смеялся со стиснутыми зубами) напоминали  абсурдную
шахматную доску. Пойдемте, сказал  он.  Пойдемте  на сцену. Там  вы  сможете
попробовать.  Клингт  эс нихьт шен? --  Да, ответил  я,  ви айне глоке.  Зер
траурихь. -- На, коммен зи, сказал мужчина. Дас инструмент немен зи мит. Ихь
траге ден коффер.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0945 сек.