Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Детективы

Андрей Лазарчук - Зеркала

Скачать Андрей Лазарчук - Зеркала

    НОЧЬ

   В сумерках те, из автобуса, принялись ломать  в  лесу  деревья  и  жечь
огромный костер - видно было зарево над  лесом  и  летящие  искры.  Кто-то
хрустел кустами неподалеку от нас, но из-за того что мы смотрели в костер,
увидеть хрустевшего не удалось. Да мы особенно  и  не  вглядывались.  Было
тепло и душновато, и с наступлением темноты свежее не  стало  -  наоборот.
Над озером взошла огромная кирпичного цвета луна с чуть отгрызенным  левым
боком. Вода была гладкая как стекло. Купаемся - и по норам, сказала  Таня.
По нарам, поправил Боб. Таня подошла к воде, не оглядываясь на нас,  сняла
и бросила на песок купальник и стала беззвучно  погружаться  в  дробящуюся
лунную дорожку. Она была немыслимо красивой сейчас и отчаянно далекой, она
была отдельно от всего - от людей, от вожделений, от отношений и связей, -
встала и легко сбросила с себя - погрузилась и поплыла тихо, без всплеска,
и мы тихо, молча смотрели на нее, как она входит  в  воду  и  как  плывет,
смотрели все трое, даже Инночка что-то поняла  и  не  побежала  следом,  и
молчала. И тут снова кто-то стал ломиться через кусты, теперь уж точно - к
нам.
   Они выломились и  стали  перед  нами,  два  парня  лет  двадцати  пяти,
запомнилось: у одного - острые усики, у второго  -  вывороченные  слюнявые
губы. Инночка судорожно вздохнула и подалась назад, буквально вдавившись в
меня.
   - Картина Репина "Не ждали", - пьяно пришепетывая, сказал  тот,  что  с
усиками. Он стоял немного впереди. - Че, Инуля? Че молчишь-то?  Молчать-то
все умеют поди, скажи-ка, Миха.
   - Г-гы! - сказал Миха.
   - Ты скажи че-нибудь, Инуля, не томя мое сердце, - продолжал усатый.  -
Инуля ты, красотуля, знамя ты красное, переходящее, ты мне че  обещала-то,
а? Ты скажи, скажи!
   - Ребята, - сказал я, - а не пойти ли  вам?..  -  И  я  объяснил,  куда
именно им надо пойти.
   Этого они и добивались. Усатый  тут  же  радостно  ощерился  и  выволок
из-под полы обрез. Тираду его трудно передать на бумаге, но суть  состояла
в том, что таких лишних людей, как я, он уже  истребил  немало  и  намерен
продолжать делать это и далее. Мне страшно мешала Инночка - она  вцепилась
в меня, причем именно  в  правую  руку.  Против  обреза  трудно  подыскать
подходящее возражение, и вообще мне по всем законам следовало испугаться -
да я и испугался, конечно, только своеобразно: я заклинился  на  том,  что
где-то совсем рядом со мной среди поленьев лежит  топор,  и  мне  казалось
самым важным этот топор нащупать и схватить...
   Я так и не понял, как именно Боб уделал усатого. Он полулежал на спине,
опираясь на локти, метрах в полутора - и вдруг голые ноги Боба мелькнули в
воздухе, сомкнувшись, как  ножницы,  на  руке  усатого,  обрез  полетел  в
темноту, и Боб с усатым, сцепившись, покатились от костра; второй  парень,
Миха, с ножом в руке, навис над  ними,  выбирая,  куда  именно  колоть;  я
перелетел через костер и поленом - успел схватить полено, хорошо,  что  не
топор, - поленом ударил его по руке, выбил нож, он сунул руку под мышку  и
попятился, и я, не удержавшись, отоварил его поленом по  морде.  Он  упал,
тут же вскочил на четвереньки и на четвереньках, вопя, удрал в кусты.  Боб
сидел на усатом и выкручивал ему руку, я подскочил и помог, в руке усатого
было длинное шило. Боб перевернул усатого лицом вниз и ударил его  кулаком
по затылку - усатый затих. Боб встал на ноги, отошел в сторону, пошарил  в
траве, нашел обрез, отнес его к костру. Меня вдруг бросило в  дрожь,  ноги
подогнулись, и я сел на землю. Боб отошел к воде, стал умываться. Я не мог
и этого - сидел и дрожал. Усатый зашевелился, застонал, приподнялся,  сел.
Пошел, сказал я ему. Он встал и пошел, натыкаясь на деревья.  У  меня  как
будто отложило уши, и я услышал множество самых разных звуков, и среди них
- как рвется из воды Таня. Что там, что там? - кричала она. Все в порядке,
сказал Боб, задыхаясь. Уже все в порядке.
   Инночка скорчилась за палаткой, натянула на голову одеяло и  рыдала.  Я
подошел к ней, присел - она зарыдала еще громче. Наконец  она  более-менее
успокоилась и сказала, что второго она не знает, а который с усами  -  это
ее бывший парень, живет здесь, в Юрлове, а работает шофером на стройке, то
есть не на самой стройке, а на автобусе, это,  наверное,  он  привез  сюда
всех... Оставаться, конечно, было опасно, мы быстренько посадили обеих дам
в коляску, я завел мотор и прогрел его, Боб проверил обрез  -  в  магазине
было три патрона. Потом мы в полной готовности сидели и ждали - с  полчаса
или больше, но карательной экспедиции так и не последовало: то ли битые  и
не пытались организовывать ее, то ли все там были в стельку пьяны,  то  ли
слышали наш мотор и решили, что мы смылись.
   Слушай, спросил меня Боб, а какой там у них  автобус?  Я  задумался.  Я
видел его издалека, сквозь  лес.  Красный,  это  точно.  И  угловатый,  не
львовский. Кажется, "Икарус". Та-ак, сказал Боб и надолго замолчал. Может,
сходить и посмотреть? - предложил я. Нет, сказал Боб. Нельзя  разделяться.
Девочки, отбой тревоги. Спать. Спать, спать.
   Девочки, которые молча просидели вдвоем в тесной коляске - Таня мокрая,
только из воды, в одной штормовке на голое тело, а Инночка  испуганная  до
икоты, - вдруг развыступались, что никаких "спать", они будут нести  вахту
наравне  с  мужчинами...  И  вообще...  Боб  подошел  к  Тане,  обнял  ее,
поцеловал, сказал:  ну,  будь  же  умницей,  -  и  Таня  послушно-послушно
двинулась к палатке. Точно так же и теми же словами я уговорил Инночку. Ты
придешь? - спросила Инночка. Нет, сказал я, мы будем караулить, ложитесь в
одной. Они забрались в одну палатку, долго там шушукались, потом уснули.
   Смешные, сказал Боб. И  хорошие,  добавил  он,  подумав.  Костер  почти
погас, но от луны было много  света.  Боб,  приподняв  полог,  заглянул  в
палатку, поманил меня. Девчонки спали, сбросив одеяла, уткнувшись  друг  в
дружку лбами и коленками. В палатке было страшно жарко. Боб оставил  полог
приподнятым - комары здесь не водились. Часа в два  ночи  подул  ветер,  и
луну закрыло сначала рваными, а потом  плотными  облаками.  Я  думал,  что
похолодает, но ветер по-прежнему был теплый, как  от  печки.  Вдали  тихо,
шепотом прошелестел гром. Потом гроза стала приближаться.
   Мы снова разожгли костер -  вскипятить  чай.  Ветер  пригибал  пламя  к
земле, заставлял стелиться, поэтому пришлось поставить  котелок  прямо  на
угли - потому и чай получился с угольками. Потом началась гроза.
   Молнии сверкали поминутно, грохотало звонко и коротко,  тучи  озарялись
вспышками изнутри и на миг становились прозрачны и ярки, как чистое пламя,
волны лихо вылетали на берег, и ветер доносил до нас теплые брызги.  Дождя
не было. Гроза пролетала над головой и удалялась, и на смену ей  приходила
следующая.  Так  продолжалось  несколько  часов.  Шумели  деревья,  и  Боб
говорил, говорил, говорил...
   Его прорвало, ему надо было выговориться, и не собеседник,  а  покорный
слушатель был ему нужен. Если он и спрашивал меня  о  чем-то,  то  в  моих
словах искал лишь подтверждение своим  мыслям  -  и  находил.  Я  не  могу
воспроизвести тот многочасовой монолог Боба, это невозможно, но кое-что  я
все-таки запомнил. У нас у всех под шкурой по бронежилету, но в  эту  ночь
Боб пробил меня. Это была жуткая ночь. Все тут наслоилось:  и  поездка,  и
драка, и стиснутый между землей и  тучами,  перенасыщенный  электричеством
воздух - все. И Боб со своими разговорами. Не помню, как именно он вырулил
на то, надо или не надо знать всю  правду  -  то  есть  _вообще  всю_.  Он
говорил, что вера - в бога, справедливость, разум, во  что  угодно  -  это
просто интуитивная защита от правды, от ужаса познания,  что  каждый  раз,
узнавая краешек истины -  какой-то  новой  истины,  -  человек  испытывает
одновременно и восторг,  и  ужас,  -  а  потом  он  перешел  к  конкретным
примерам: скажем, ведь существует  информация,  которую  просто  лучше  не
знать, потому что психика не выдерживает, потому что жить после  этого  не
хочется... скажем, тюрьмы в блокадном Ленинграде - где основной контингент
был кто? - липовые шпионы и прогульщики, которые на работу не выходили,  а
не выходили почему?.. Не может быть, сказал я.  Вот  видишь,  сказал  Боб,
тебе не  верится,  сознание  отталкивает  это,  и  ты,  наверное,  никогда
по-настоящему  в  это  не  поверишь...  чем  можно  убедить?  Документами?
Документы сегодня лгут чаще, чем люди.  И  что  ты  будешь  делать,  когда
воспримешь эту правду? Что? Как это повлияет на твое поведение?  Не  знаю,
сказал я. Никто не знает, согласился Боб. Но такая правда  еще  в  порядке
вещей... нет-нет, в контексте того времени - в порядке вещей. А вот как бы
ты воспринял такую информацию о том, что одна из первых наших атомных бомб
была испытана на заключенных? Что? - спросил я. Ты  правду  говоришь?  Это
правда? Нет, ты скажи - это правда? Я до сих пор помню тот  ужас,  который
испытал тогда. Ты мне ответь: что бы ты стал делать, если  бы  узнал,  что
это правда? - настаивал Боб. Он  повторил  это  несколько  раз.  Не  знаю,
бормотал я, это немыслимо, это  совершенно  немыслимо...  Так  надо  знать
такое или нет? - спрашивал он. Надо, вдруг сказал я. Зачем? - не  отпускал
он  меня.  Затем,  чтобы  знать  цену  всему,  сказал  я,  не  назначенную
продавцом, а истинную цену. Какая тебе разница? - спросил Боб, не понимаю.
Так это правда, насчет бомбы? - спросил я. Не знаю, сказал Боб,  никто  не
знает... Никто ничего не знает... слушай, сказал Боб, а вот такой вариант:
ты живешь в то время, и тебе попадает в руки вот этот самый материал, и  у
тебя есть возможность передать его за границу - ты передашь? Я подумал.  Я
думал довольно долго, а он молчал и ждал. Передам, сказал я наконец.  Тебя
расстреляют, напомнил Боб. Все равно передам, сказал я. Зачем? - настаивал
он. Ведь все равно же ничего нельзя сделать. Ничего. Понимаешь  -  ничего!
Передам, сказал я. Ты за справедливость, сказал Боб, понимаю.  Ты  хочешь,
чтобы всем сестрам было по серьгам - любой ценой... А ты? - спросил я. А я
вот мучаюсь сомнениями, сказал Боб. Так у тебя есть  эти  материалы?  -  с
ужасом  спросил  я.  Нет,  сказал  Боб,  таких  материалов  в  природе  не
существует...
   Но почему, почему? - спрашивал я тогда Боба,  почему  вдруг  получилось
так, что есть столько вещей, о которых хочется ничего не знать,  -  почему
государство,  созданное  величайшими  вольнодумцами,  превратилось  вот  в
это?.. Ты _хочешь знать_? - спросил меня Боб  каким-то  странным  голосом.
Да, сказал я. Ну что же, сказал Боб, раз хочешь - знай. И он стал излагать
свою чудовищную теорию, которой вот уже шесть лет я  ищу  опровержения,  а
нахожу только подтверждения. Иногда мне кажется, что это моя идефикс,  что
правота этой теории существует лишь в моем воображении -  наподобие  того,
как во сне возникают чудесные строки,  стихи,  которые  после  пробуждения
оказываются бессмысленным набором слов - но во сне перед ними  испытываешь
восторг, неподдельный восторг... Не знаю. Все, с кем я пытался объясняться
на эту тему, вначале говорят: "О!"  -  и  поднимают  палец  кверху,  потом
говорят: "Да нет, ерунда!" - но говорят это чересчур уверенно  и  бодро  и
больше к этой теме никогда не возвращаются.
   Говорил  Боб  примерно  следующее:  с  того  момента,   как   появились
общественные отношения, появилась необходимость  в  их  регулировании,  то
есть в управлении, то есть в подаче команд и контроле  их  исполнения,  то
есть во  вполне  конкретных  операциях  с  информацией.  На  первом  этапе
передача информации осуществлялась непосредственно от  генератора  идей  к
среде реализации, то есть от вождя, от старейшины - к племени. Но  племена
росли, жизнь становилась  сложнее,  и  на  каком-то  этапе,  выдаваемый  и
получаемый генератором, превышен  тот  предел,  который  способен  осилить
человеческий мозг. С этого момента появляются  помощники  вождя,  с  этого
момента зарождается бюрократия. То есть  бюрократия  -  это  не  зло,  это
просто  механизм  обработки  информации   в   условиях   централизованного
управления. И все было бы ничего, если бы в одной отдельно  взятой  стране
не принялись строить новое общество, при этом перепрыгивая через несколько
этапов развития; история страшно мстит за такие скачки,  говорил  Боб,  но
как она отомстила нам!.. в результате  получилось,  что  идеи,  спускаемые
сверху, были слишком сложны для общества, поэтому их приходилось упрощать,
адаптировать, информация же, поступающая наверх, часто не совпадала с тем,
что ожидалось; в этих условиях аппарат  очень  быстро  устанавливает  свою
монополию  на  информацию,  тем  более  что  есть  множество   благовидных
предлогов,  чтобы  это  сделать:  внутренняя  и  внешняя   контрреволюция,
всяческие заговоры и восстания - еще настоящие, не мнимые... И  постепенно
аппарат обретает несколько интереснейших свойств: во-первых, контроль  над
всей решительно информацией; во-вторых,  возможность  преобразовывать  ее,
исходя из своих интересов;  в-третьих,  обретение  этих  самых  интересов;
наконец, в-четвертых, безграничные практически  возможности  насильственно
внедрять в среду реализации те или иные идеи.  Аппарат  этот  создан  так,
говорил Боб, что пропускная способность его сравнительно  низка,  а  объем
перерабатываемой информации  растет  из  года  в  год  -  это  объективный
процесс, отменить его нельзя (хотя и хотелось бы!),  но  вот  притормозить
можно, - поэтому аппарат вынужден расти,  расти  и  расти.  Вот  это-то  -
безудержный рост - и является основной  функцией  аппарата.  Ну  и,  кроме
того, естественно, питание, самосохранение. Как видишь, все функции  почти
сразу подразделились на номинальные и витальные.  Понятно?  Номинальные  -
это те, ради которых аппарат  создавался,  витальные  -  это  те,  которые
обеспечивают  его  существование.  Ясно,  что  последним  аппарат   отдает
предпочтение. И вот посмотри, как интересно все получается: информационная
система, способная распоряжаться информацией, обрабатывать  ее,  преследуя
свои интересы... Боб пристально смотрел на меня, думал, что  я  догадаюсь.
Ну? - так и не догадавшись, спросил я. Это же интеллект,  сказал  Боб.  То
есть? - не понял я. То и есть, сказал Боб.
   Короче, по Бобу, получалось, что каждый служащий, все равно  кто:  член
Политбюро, почтальон,  милиционер,  директор  банка,  секретарь  парткома,
нормировщик  на  заводе,  бухгалтер,  преподаватель   института,   старший
следователь прокуратуры -  все,  кто  каким-нибудь  боком  прислоняется  к
процессу  циркулирования  информации,  -  все  они,  выходя   на   работу,
включаются в  мыслительный  процесс  некоего  гигантского  нечеловеческого
интеллекта. Каждая операция по обработке и дальнейшей передаче информации,
проводящаяся  ими,  помимо  своего   основного   предназначения   (скажем,
назначить бабушке пенсию - "да", "нет"), имеет и некую теневую сторону и в
виде  отчетов,  цифр,  сводок  и  так  далее  начинает  циркулировать   по
информационной сети, так или иначе влияя на  прочую  информацию,  приводя,
возможно, к каким-то решениям - скажем, ввести войска в Афганистан. Это  я
упрощаю, конечно, сказал Боб, не так  все  примитивно,  но  из  миллиардов
таких вот элементарных информационных операций и складывается  этот  самый
мыслительный процесс.
   Становление и развитие этого интеллекта было для  общества  чрезвычайно
болезненно,  поскольку  задачи  перед   аппаратом   становились   большие,
масштабные,  а  существенных  ограничений  не  вводилось.  Так,  по  Бобу,
получалось, что задачу "Индустриализация СССР" аппарат выполнил,  соблюдая
те  условия,  которые  были  введены:  форсированные  сроки,   минимальные
затраты, ограниченное привлечение иностранных  капиталов,  -  и  все  это,
разумеется, за счет того, что нарушались общечеловеческие нормы,  заповеди
и все  такое  прочее...  поэтому  уничтожалось  крестьянство:  нужны  были
дешевые рабочие руки, а самые дешевые они у преступников,  работающих  под
конвоем, поэтому надо создать  такие  законы  и  такую  обстановку,  чтобы
преступников  было  побольше...  чтобы  хватило  для   самых   грандиозных
проектов...  Понимаешь,  поначалу  это  была  просто  машина,  примитивная
кибернетическая машина, с которой к тому же не умели обращаться, но  очень
скоро она начала преследовать собственные  интересы  -  она  распоряжалась
всей без исключения информацией в стране, поэтому могла вести - и  вела  -
информационную игру с генератором идей, поставляя  ему  такую  информацию,
которая заставляла его генерировать именно те идеи, которые шли на  пользу
аппарату. Это уже проявление интеллекта, и достаточно  мощного.  Он  очень
умело поиграл на маленьких слабостях  дядюшки  Джо...  Не  все  получалось
гладко в этой игре, потому что иногда в информационных  узлах  оказывались
люди, способные принимать самостоятельные решения,  а  интеллект  аппарата
воспринимал это как сбои в своей работе - и тогда начался тридцать седьмой
год, после которого главным и ценнейшим качеством любого  чиновника  стала
исполнительность...
   Хрущев, почувствовав, интуитивно поняв роль аппарата  в  тех  событиях,
ощутив его сопротивление, попытался было бороться с ним, но проиграл темп,
а потом и всю партию - собственно, проиграл ту самую информационную  игру.
Аппарат методом селекции информации блокировал одни его идеи и  неумеренно
подавал, доводя до абсурда, другие, вынуждал делать неверные ходы там, где
уже созданы были предпосылки к успеху, - скажем,  в  истории  с  Пауэрсом,
ясно же, что это была провокация тех,  кто  хотел  сорвать  переговоры,  и
ясно, что действовать надо  было  иначе...  понятно  же,  что  бороться  с
аппаратом при помощи того же самого аппарата - это тащить себя за  косичку
из болота...
   Сейчас? Сейчас достигнут полный гомеостаз. Интеллект добился  своего  и
теперь будет прилагать все усилия, чтобы гомеостаз сохранить. Какого  рода
усилия? Транквилизация генератора идей - информационная игра ведется  так,
чтобы никаких действительно  новых  идей  он  не  выдавал;  Транквилизация
общества - о, здесь обширнейшее  поле  деятельности!  Наконец,  блокировка
информации, все же поступающей в систему - главным образом из-за  границы.
Кой-какие  долгосрочные  меры  в  рамках  той  же   блокировки:   снижение
культурного уровня, усреднение образования - и  так  далее.  Уже  заметно.
Воспитание - разными методами - отвращения ко  всему  новому,  необычному.
Культивирование неизменности образа жизни, оседлости, постоянного  занятия
одной деятельностью. Ты не думай только, что он там размышляет специально,
как  это  устроить  и  не  упустил  ли  он  что-нибудь.   Это   происходит
автоматически.  Допустим,  ты  бросаешь  камень,  и  мозг  твой  мгновенно
производит довольно сложные баллистические расчеты - хотя заставь тебя эти
расчеты сделать на бумаге, ты провозишься неделю. Так и у _него_: то,  что
служит для  жизнеобеспечения,  осуществляется  легко  и  непринужденно;  а
навязанные задачи решаются долго, громоздко, со  множеством  ошибок...  да
это и не вполне ошибки, а просто результаты  решений  других,  собственных
задач.
   Перспективы? Боб почесал подбородок. Знаешь,  я  так  долго  думал  над
этим, что теперь уж точно ничего не  знаю.  Если  по  большому  счету,  то
единственный выход - это отказаться от управления обществом вообще. Но это
же, сам понимаешь, утопия. Так что могу говорить только о нас, о маленьких
человечках. Стараться _вести себя_ на своих местах -  на  своих  местах  в
информационных узлах этой системы, внося сбои в мыслительный процесс этого
монстра. Может быть,  он  сдохнет.  Поступать  не  по  инструкциям,  а  по
совести. Только  это  чистейшей  воды  идеализм...  А  закон  -  это  тоже
инструкция? - спросил я. То есть? - не  понял  Боб.  Ты  сказал  -  не  по
инструкциям, а по совести. Так закон  -  это  тоже  инструкция?  Черт  его
знает, неуверенно сказал Боб. Как когда... смотря для чего закон служит...
Ты помнишь Юрку? - спросил он. С ним  ведь  поступали  строго  по  закону.
Только закон этот был специально создан для  того,  чтобы  существовала  и
процветала эта структура ОВИР. Понимаешь, если бы не было  этой  процедуры
отбора, разделения  на  чистых  и  нечистых,  проверок  благонадежности  и
уважительности причин, оценки их - чисто субъективной, кстати! -  если  бы
можно было, как в цивилизованных странах, уехать, приехать, пожить  здесь,
пожить там, - так ведь и не  понадобилось  бы  этой  десятитысячной  оравы
чиновников, следящих, чтобы все шло по закону. Кому  это  выгодно?  Откуда
пошло? Вот тогда я и стал задумываться...  Сначала  додумался  до  наличия
паразитического класса - чиновничества. Потом вижу  -  не  сходится.  Ведь
даже высшему чиновничеству отсталость страны невыгодна... То есть класс-то
есть, и именно паразитический, но есть что-то и над ним - за ним... И  вот
читаю какую-то книжку, чуть ли не Винера, -  и  как  молнией  по  затылку,
думаю: ну, все... ты меня знаешь, я человек увлекающийся, но не  пугливый,
а  тут  аж  руки-ноги  отнялись  -  страшно  стало.  Думаю  -  вот  почему
кибернетику мордовали...
   Боб говорил еще много, и многое я просто не запомнил, а  многое,  может
быть, перепутал, - но он заразил меня этой своей идеей, и теперь мысли мои
работают постоянно именно в  этой  плоскости.  Однако  одну  его  фразу  я
запомнил точно, дословно: главное, сказал Боб, это просто холодно и  четко
понимать, что обществу у нас противостоит не какая-то группка дураков  или
злоумышленников, не каста и не враждебный класс, а интеллект  -  развитый,
всезнающий, почти  всемогущий,  абсолютно  внеморальный  -  нечеловеческий
интеллект информационной системы; контакт с ним невозможен, переиграть его
немыслимо, использовать в своих целях - глупо и преступно;  глупо  потому,
что  он,  вероятно,  и  не   подозревает   о   существовании   человека...
Единственное, что можно сделать, - это изучить его и, изучив, уничтожить -
не может же быть, чтобы у него не было слабых мест; это  просто  я  их  не
знаю...
   И что же делать? - глупо спросил я.
   Что делать? - сказал Боб. Как быть? И  кто  виноват?  Вопросы,  которые
всегда интересовали русскую интеллигенцию.
   Проклятые вопросы, сказал  я.  Лишь  проклятые  вопросы,  лишь  готовые
ответы... Лишь готовые  ответы  на  проклятые  вопросы...  лишь  проклятые
ответы на готовые вопросы...
   Что это? - спросил Боб.
   Это я когда-то пытался писать стихи, сказал я.
   Оптимист, сказал Боб. А надо  -  лишь  готовые  вопросы,  лишь  готовые
ответы.
   Вечно вы, Ржевский, все упрощаете, сказал я.
   Отнюдь, отнюдь, сказал  Боб.  Давеча,  не  поверите,  устроили  большое
гусарское развлечение...
   Бороду подбери, сказал я.
   Да? - удивился Боб. А мне только вчера рассказали...
   К утру наконец посвежело. Сдуло всю вчерашнюю липкую  духоту,  и  ветер
стих, и облака остановились в небе и не летели больше, как безумные птицы,
а на востоке протянулась над озером синяя полоса,  а  потом  она  налилась
прозрачным розовым, и появилось солнце, осветив снизу облака, - братцы, до
чего же это было красиво...
   Когда я думаю о Бобе, я почему-то в первую очередь вспоминаю эту  ночь,
а уж потом - все остальное...

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1038 сек.