Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Детективы

Андрей Лазарчук - Зеркала

Скачать Андрей Лазарчук - Зеркала

    ЗЕРКАЛА

   Мы попили чаю, девочки разлеглись на  матрасиках  ловить  самый  лучший
утренний загар, а Боб отвел меня чуть в сторону и сказал, что  возвращение
вчерашних мальчиков маловероятно, но  теоретически  возможно,  поэтому  он
оставляет мне обрез с тремя патронами (живыми не сдаваться? - спросил  я),
а сам берет мотоцикл и едет в Юрлов выяснять некоторые обстоятельства. Как
этого парня зовут? - спросил  он  у  Инночки.  Инночка  сказала.  А  адрес
помнишь? Инночка  помнила.  Ну,  загорайте,  сказал  он  и  стал  заводить
мотоцикл.   Меня   несколько   покоробила   такая    его    категорическая
распорядительность, но морда у Боба была соответствующая -  это  был  Боб,
Взявший След, так что спорить не имело смысла. Он завел, сел и поехал.
   Отсутствовал Боб до половины пятого. Я начисто не знаю, где  он  был  и
что делал. Судя по всему, он, не вмешивая в дело местную милицию, расколол
этого шофера на многое, если не на все. А может быть, и не только  шофера.
Как я догадываюсь, платой за информацию было обещание держать ее в тайне -
как, кстати, и источник ее. Боб сдержал  слово.  Даже  мне  он  ничего  не
сказал. Короче говоря, он за те восемь часов, которые провел  отдельно  от
меня, узнал очень многое. Вернулся он весь осунувшийся, усталый, злой.  Мы
сидели у воды и играли в дурачка. Никто нас, конечно,  не  терроризировал:
на берегу, справа и слева, стояли машины, палатки, навесы, горели костры -
короче, была суббота.  "Уик-энд  на  берегу  океана",  трудящиеся  смывали
трудовой нот с лица своего. Боб подрулил поближе и велел мне  одеваться  и
ехать с ним. Девочки завозмущались было, но он совершенно  не  обратил  на
них внимания. Возьми обрез, сказал он.  Я  сунул  завернутый  в  штормовку
обрез в  коляску.  Там  на  дне  уже  лежал  какой-то  незнакомый  длинный
брезентовый сверток. Мы недолго, соизволил сказать он наконец девочкам. Не
скучайте. Я сел сзади, и он погнал быстро, как только мог, вдоль озера, от
города, а потом по дороге, уходящей в лес, куда-то в гору, и ехали мы  так
с полчаса, не меньше,  несколько  раз  Боб  останавливался  и  сверялся  с
набросанным на листке бумаги планом, потом дорога  свернула  в  лог,  и  я
увидел дом, стоящий прямо в лесу.
   Это был большой, добротный дом из бруса, с верандой, с  крутой  высокой
крышей, с двумя печными трубами, с  фасадом  в  шесть  окон  и  с  высоким
крыльцом. Забора вокруг дома не было, но в  стороне  лежал  подготовленный
штакетник, и  вообще  были  признаки  то  ли  закончившегося,  то  ли  еще
продолжающегося ремонта: доски,  бочки,  строительный  мусор,  самодельная
циркульная пила... Дом упирался спиной в склон горы, так что из чердачного
помещения можно было, видимо,  выходить  прямо  на  терраску,  где  стояли
сарайчик и баня - тоже с признаками ремонта.
   Боб подогнал мотоцикл к самому дому,  к  крыльцу,  поставил  на  ручной
тормоз - тут был отчетливый уклон. Ну вот, удовлетворенно сказал он, мы  и
на месте... наверное. Он достал из коляски  обрез,  сунул  себе  за  пояс.
Потом  достал  другой  сверток.  Там  было  новенькое   ружье-пятизарядка,
двенадцатый калибр, автомат. Была там и коробка  с  патронами.  Умеешь?  -
спросил он. Нет, сказал я. Он показал. Оказалось, очень просто. А зачем? -
спросил я. На  всякий  пожарный,  сказал  Боб.  Авось  не  понадобится.  В
патронах картечь. Ого, сказал я, на кого же это мне придется охотиться, на
какую дичь? Да не на дичь, сказал Боб, - охотники... Я вспомнил  вчерашнюю
драчку и заткнулся.
   Дверь была заперта на висячий замок, Боб достал из кармана ключ и отпер
ее. Мы вошли. Свет падал только из двери, поэтому  я  не  сразу  разглядел
помещение. Да там и нечего было разглядывать. Недавно, видимо, перестилали
полы, вдоль стен еще лежали доски; в  одном  углу  желтела  огромная  куча
стружки. Посередине стояла чугунная печка -  не  "буржуйка"  из  бочки,  а
литого чугуна ящик длиной около метра и по полметра  в  высоту  и  ширину.
Труба от нее уходила во вьюшку настоящей печи. А у дальней стены, напротив
двери, стояла единственная в доме мебель: два высоких зеркала в деревянных
рамах, укрепленные на ящиках без ножек - не  трюмо,  но  что-то  наподобие
того.
   Ага, сказал Боб и подошел к зеркалам. Потрогал одно, другое.  По-моему,
он волновался, - он, когда волнуется, становится  чрезвычайно  экономен  в
движениях. И когда выпьет - тоже. Потом он взялся за край ящика одного  из
зеркал и с натугой - зеркало было тяжелым, гораздо тяжелее, чем казалось и
чем должно было быть, судя по размерам (кстати, и осколки зеркал, те,  что
сохранились, гораздо тяжелее, чем стекло, - они тяжелые, будто из свинца),
- с натугой развернул его боком к стене.  Помоги,  сказал  он  мне,  и  мы
вместе развернули второе зеркало - так, чтобы они смотрели теперь друг  на
друга. Боб вытащил из кармана  рулетку  и  стал  мерить  расстояние  между
зеркалами. Несколько раз  мы  двигали  зеркала,  пока  между  ними,  между
поверхностями  их  стекол,  не  стало  ровно   двести   шестьдесят   шесть
сантиметров. Потом мы поправили их так, чтобы они  стояли  параллельно,  -
это было легко сделать, потому что малейший перекос искривлял  бесконечную
череду отраженных зеркал вправо или влево. Наконец мы  поставили  их  так,
как надо. Отойдем, сказал Боб. Мы отошли и стали ждать.
   Ждать пришлось минуты три. Потом вдруг возник какой-то звон,  тонкий  и
долгий, возник, нарос и пропал, а грани стекол, выступающие  на  несколько
миллиметров из рамы, засветились: у левого зеркала - красным светом,  а  у
правого - темно-фиолетовым, почти черным, жестким, интенсивным, бьющим  по
нервам.
   Боб подошел к правому зеркалу, долго смотрел на него. Я  стоял  в  двух
шагах за его спиной, держа в руке ружье, и злился на  него,  на  себя,  на
свою недотепистость и непонятливость, - злился страшно и готов был плюнуть
на все, разругаться с Бобом и уйти куда подальше. Я помню  прекрасно,  как
болезненно я воспринимал в эти секунды всю  нелепость  происходящего,  всю
истошную, не лезущую ни в какие ворота неестественность событий. И тут Боб
протянул руку и коснулся поверхности зеркала, и зеркало отозвалось тем  же
звоном, и по нему пробежала рябь, как по воде, Боб сделал движение рукой -
и рука исчезла, погрузившись в зеркало, и тут же вернулась  -  невредимой.
Боб отшатнулся и налетел на меня.
   Видел? - спросил он.  С  меня  уже  слетела  вся  дурацкая  злость,  но
испугаться я еще не успел. Видел, выдохнул я. Что это? Золотое дно, мрачно
сказал Боб. Не понял, сказал я. Потом,  потом,  сказал  Боб.  Слушай  меня
внимательно, старик, заговорил он твердым  голосом.  Слушай,  запоминай  и
делай только так, как я скажу. Сейчас я войду...  туда.  Ты  будешь  ждать
меня здесь. Я пробуду там час, два - не больше.  Понимаешь,  надо  сделать
так, чтобы никто не вошел туда следом за мной и  чтобы  никто  не  сдвинул
зеркала. На всякий случай - вот тебе рулетка, запомни:  двести  шестьдесят
шесть. Но лучше, чтобы ты не допустил... ну,  смещения...  В  общем,  так:
если кто-то захочет проникнуть туда  или  вообще  будет  в  курсе  дела  и
постарается зеркала сдвинуть - это враг. Понимаешь - настоящий  враг.  Это
воина, старик, и  они  не  задумаются,  чтобы  убить  нас.  А  нам  нельзя
допустить, чтобы нас убили. Понимаешь?
   Ни черта не понимаю, сказал я, ни черта абсолютно. Мне было  страшно  и
удивительно неуютно, я вдруг попал в какую-то другую жизнь и никак не  мог
избавиться от желания то ли проснуться, то ли сбежать и забыть.
   Ах, черт, сказал Боб, ну некогда же сейчас объяснять...
   Это по тому делу? - на всякий случай спросил я.
   По тому, сказал Боб. Здесь вот оно все и  сходится  -  все  линии,  все
нити... Я вернусь и расскажу. Только ты прикрывай меня, ладно?
   Ладно, сказал я. Что я еще мог сказать?
   Он подошел к зеркалу, еще раз пошарил в  нем  рукой,  просунул  голову,
постоял так несколько секунд - видимо,  оглядывался,  -  потом  перешагнул
через ящик-подставку, как через порог, и исчез.
   Он исчез, а я остался стоять как истукан, и  стоял  довольно  долго,  а
потом вдруг принялся обходить зеркало по кругу - хорошо хоть еще ружье  на
плечо не положил и шаг не чеканил, - и сделал круга  три,  прежде  чем  до
меня полностью дошел  весь  идиотизм  собственных  телодвижений.  Тогда  я
засмущался и стал искать, куда бы присесть, и сел на чугунную печку, но  с
нее нельзя было видеть одновременно и зеркала, и дверь, все  время  что-то
было за спиной, это нервировало, тогда я соорудил себе скамеечку из  досок
между зеркалами у стены - теперь я видел  и  зеркала,  и  дверь.  Ружье  я
поставил  между  колен  и  стал  чего-то  напряженно  ждать,   все   время
посматривая на часы, и уже через десять  минут  измаялся  этим  ожиданием.
Тогда я взял себя в руки - постарался взять. Я положил ружье на пол  рядом
с собой, сел поудобнее, откинувшись назад, к стене, и стал думать обо всем
на свете, и вскоре поймал себя на том, что думаю о Тане. Мне тут же пришла
злодейская  мысль:  убрать  зеркала,  оставив  Боба  там,  где  он   есть,
избавившись тем самым... ну, и так далее. Так  и  возникают  сюжеты.  Одно
предательство  -  обязательно  должно  быть  другое,  параллельное,  -   я
задумался над параллельным, а  потом  понял,  что  получается  лажа.  Лажа
получается, старина, сказал я себе. Параллельный... параллельный... мир. Я
оглянулся на зеркала. Стоят... надо же. Кто бы мог подумать... Меня  вдруг
охватило беспокойство - как там девочки одни, мало ли что могло случиться,
все-таки свинство было - оставлять их... потом вдруг  вспомнил,  как  Таня
входила в лунную воду и как переодевалась у  костра  Инночка,  давая  себя
рассмотреть, - и понял, что  соскучился,  что  надо  бы  устроить  сегодня
какой-нибудь маленький праздник -  это  Бобова  теория,  теория  маленьких
праздников, гласящая, что если в календаре ничего нет, а на душе  неважно,
то надо придумать маленький праздник и отметить его, а иначе  жить  совсем
невмоготу, -  с  фейерверком:  в  бутылку  наливается  чуть-чуть  бензина,
бутылка затыкается пробкой, ставится в костер, пробку вышибает - ура, ура,
ура! Да здравствует наша самая лучшая в мире  жизнь!  И  так  далее  -  до
самого утра. С перекурами на  пересып.  Такова  программа-минимум.  Бензин
есть,  бутылки  тоже  есть,  большей  частью  полные,  но  это   временное
явление...
   Потом я вспомнил почему-то, как наглый Боб прошлым летом  знакомился  с
девушками на пляже. Он выбирал самую красивую, подходил и просил - с самой
милой улыбочкой - полотенце. Девушка не могла, разумеется,  отказать.  Боб
тут же, рядом с ней, обматывал чресла полотенцем, снимал  плавки,  выжимал
их, надевал снова и, рассыпаясь  в  благодарностях,  возвращал  полотенце.
Действовало это безотказно.
   Наконец я смог спокойно думать про эти чертовы зеркала. Получается что?
Получается что?.. Получается, что это действительно двери в какие-то  иные
миры. Тогда сходится все: и золотые монеты, которых не  чеканило  ни  одно
государство, и женщины в странной одежде... вообще все. Я медленно встал и
подошел к тому зеркалу, в которое вошел Боб. В зеркале стояла  бесконечная
череда зеркал, бесконечный черный коридор - и бесконечность эта  дышала...
не могу сказать как, но я чувствовал, что она  становится  то  больше,  то
меньше, пульсирует, дышит - бесконечность... Мне стало жутко, но я сдержал
себя. В помещении было довольно темно, и видно было  только  зеркала  три,
ну, пять - дальше шла сплошная непроницаемая плотная  темень  -  поле  для
игры  воображения...  Я  зачем-то  глубоко  вдохнул,  задержал  дыхание  и
просунул голову сквозь зеркало. Знакомый звон резанул по  ушам,  и  вообще
было какое-то странное ощущение непонятно чего - будто я безболезненно, но
с усилием продавился через много маленьких дырочек...  а  потом  я  увидел
Зазеркалье. Зазеркалье было неинтересным: это был простой коридор, узкий и
сравнительно  высокий,  с  панелями,  неровно  покрашенными  темно-зеленой
матовой краской. На потолке горели вполнакала  голые  лампочки.  Метрах  в
сорока отсюда коридор начинал  плавно  изгибаться  вправо,  и  дальше  уже
ничего не было видно. Стояла полная тишина. Я подождал немного и  вернулся
- вытащил голову. Наверное, там я совсем не дышал -  потому  что  в  груди
сперло, пришлось  несколько  раз  глубоко  вдохнуть,  только  после  этого
дыхание восстановилось. Так, подумал я, а напротив?.. Я подошел к  другому
зеркалу - тому, что светилось красным.
   Сначала я попробовал просунуть руку, и руку обожгло  холодом.  Там,  за
зеркалом, было градусов  сорок.  Я  опять  набрал  полную  грудь  воздуха,
зажмурил глаза и осторожно - гораздо осторожнее - просунул голову. Там был
еще и ветер - мороз, ветер и яркое солнце, - я  открыл  глаза  и  чуть  не
заорал: я висел на высоте пятого этажа и смотрел  вниз,  и  глаза  еще  не
привыкли, никак не могли привыкнуть к  ослепительному  свету,  потому  что
солнце било прямо в лицо, и до горизонта лежал сверкающий снег,  и  только
подо мной - наискосок - шла  темная  лента  дороги,  и  по  дороге  брели,
держась, хватаясь друг за дружку, чтобы не упасть, - молча,  только  шорох
множества бессильных шагов, - люди в странном сером тряпье, и двое рядом с
дорогой - в белых тулупах и с огромными собаками на поводках; а направо  -
я высунулся по плечи и смог посмотреть, откуда они шли - стояли - лежали -
черные, припорошенные снегом руины, и  местами  поднимался  дым,  и  пахло
горелым - горелым и еще чем-то неясным, но тяжелым... Ресницы смерзлись, и
я не мог ничего больше видеть, но слышать еще мог: шарканье  ног,  собачий
лай, доносящийся волнами далекий неровный гул, гудение и время от  времени
-  содрогание  воздуха,  которое  и  звуком-то  не  назовешь,  -  а  потом
прозвучало несколько выстрелов, но я не видел, кто и в кого стреляет...
   Я буквально вывалился обратно, сел и стал  оттирать  руками  -  страшно
горячими руками - оледеневшее лицо.  Заломили  зубы  и  уши.  Потом  вдруг
почему-то вернулся, как эхо, запах, вернулся стократно усиленным - гари  и
гниения, - меня чуть не вывернуло. Так я сидел  и  постепенно  приходил  в
себя, и вдруг какой-то сторож во мне ударил в рельсу - я вскочил на ноги и
схватил ружье - что-то было не так.  Что?  -  я  огляделся.  Потом  дошло:
замолчали птицы. До этого сороки трещали  без  передышки,  а  тут  настала
тишина.
   Я подошел к  двери,  выглянул  наружу.  Дорога  отсюда  просматривалась
метров на двести - никого. Но что-то тревожило  и  давило,  именно  давило
что-то такое... не знаю: так бывает  при  звуке  сирены,  и  на  этот  раз
ощущения были те же, только звука не было. Совершенно  точно  -  металась,
вибрировала  какая-то  мерзость  в  воздухе,  и  вскоре   я   кожей   лица
почувствовал это: невыносимо пронзительную  вибрацию,  как  от  бормашины,
только растянуто и размыто, не в одном каком-то зубе, а во  всем  теле,  -
началась от лица и дошла до ног, икры заломило так, что я присел,  держась
за косяк двери, чтобы не упасть. Наверное, я даже отключился на сколько-то
секунд, потому что тех двоих я увидел, когда они были уже в  сотне  метров
от меня - это надвигалось, как повторный кошмар, именно повторный,  потому
что мне казалось, что это продолжается непрерывно: началось вчера  вечером
и продолжается до сих пор, не прекращаясь; двое угрожающе  подходят,  один
чуть впереди, другой сзади и сбоку - не знаю я, почему мне  так  казалось,
наваждение какое-то... Я повалился назад и крепко стукнулся затылком, и от
боли  пришел  в  себя  -  то   есть   завывание,   неслышное,   сверлящее,
продолжалось, но уже не проникало  глубоко  в  меня,  задерживаясь  где-то
сразу под кожей; главное, что вернулась способность  соображать,  и  сразу
мелькнуло: то! То самое, о чем предупреждал Боб!  Враги!  Мне  по-прежнему
мерещилось, что это вчерашние парни, но что-то в них  было  не  так  -  я,
отодвинувшись от двери, всматривался в них - что-то было не так,  не  так,
как... непонятно. Один был в защитного цвета штормовке,  черных  штанах  и
сапогах, второй -  в  коричневой  болониевой  куртке,  голубых  спортивных
брюках и вибрамах, на голове вязаная шапочка; я успел  рассмотреть  их  до
того момента, когда они увидели мотоцикл.
   Это были профессионалы.  Не  успел  я  моргнуть,  как  у  них  в  руках
оказалось по пистолету, и зигзагами, пригибаясь, они метнулись  к  дому  -
один вправо, другой влево, я никак не мог уследить сразу за обоими - я уже
сидел на корточках или стоял на  коленях,  прячась  за  косяком  двери,  и
выцеливал кого-то из них, я все еще не мог поверить себе, что это всерьез,
что я буду сейчас стрелять в людей - это была какая-то затянувшаяся шутка;
но один из них поднял руку и выстрелил, чуть  не  попав  в  меня,  -  пуля
врезалась в косяк. Этот звук я не забуду до конца  жизни,  и  выстрелил  в
ответ, сорвав спуск,  и  видел,  как  картечь  хлестанула  по  траве.  Они
залегли. Один в канаве, другой за бочками.  Потом  они  стали  по  очереди
выскакивать, как чертики из  коробочек,  обстреливая  дверь.  Их  выстрелы
звучали очень тихо - или мне казалось так после грохота  моей  пушки?  Они
били очень кучно и все время в косяк - ни одна пуля  не  влетела  в  проем
двери, и я догадался, что они боятся попасть в зеркала.  И,  вспомнив  про
зеркала, я вспомнил про Боба, ушедшего в зеркало, и что я прикрываю его  с
тыла, и что, если я пропущу этих к зеркалам,  они  убьют  его.  И  с  этой
секунды я действовал очень четко: во мне будто включилось что-то, какая-то
боевая система - не та, что при драке,  не  было  ни  ярости,  ни  азарта,
эмоции вообще отключились начисто  -  только  голый  расчет  и  абсолютная
холодность.
   Я выстрелил навскидку по одному из  парней,  выстрелил  наудачу,  чтобы
только истратить патрон, и спрятался за косяк,  держа  ружье  вертикально:
расчет был на то, что они решат, что у меня двустволка и что я  ее  сейчас
перезаряжаю. Еще две пули врезались  в  стену,  потом  наступила  короткая
пауза, и тогда я развернулся всем корпусом и выстрелил в бегущего  ко  мне
парня в коричневой куртке, - выстрелил в упор, метров с десяти,  и  понял,
что попал, - и тут же бросился на пол и скрылся за противоположным косяком
-  и  слышал,  как  пуля  рванула  воздух:  тот,  второй,   в   штормовке,
выстрелил-таки в проем двери, нервы не выдержали - пуля ударила в чугунную
печь, и звон был такой, как если бы там висел колокол. Теперь мне стрелять
было не с руки, а повторять этот трюк было бы безумием, он срезал бы  меня
влет - я отступил по стенке, а потом бросился к этой самой печке  и  залег
за нее. Такая позиция была лучше старой: там бы он  меня  застрелил,  рано
или поздно. Здесь же ему придется сначала меня увидеть - войдя со света  в
темноту. Я же его буду видеть прекрасно.
   Пользуясь паузой, я дозарядил  ружье.  Странно:  руки  не  дрожали,  но
внутри, от горла и ниже,  было  совершенно  пусто  и  тупо  и  что-то  там
трепыхалось, как тряпка  на  ветру;  я  чувствовал,  что  рот  у  меня  не
закрывается, потому что я им дышу, а когда я поднял руку, чтобы  протереть
глаза, то никак не мог дотянуться до лица. Я страшно боялся, но страх этот
был как боль под новокаином - был, а не чувствовался. Но  был.  Не  просто
страх -  ужас.  И  внутренний,  настоящий,  и  накачанный  этой  проклятой
вибрацией, этим воем - черный ужас, и умом я  его  чувствовал,  но  что-то
сработало у меня внутри и отключало его от восприятия...
   Второй парень долго не стрелял и не показывался  -  может  быть,  искал
обход; мне чудилось, что я слышу какие-то стуки в стену  и  шали  наверху.
Оказалось - нет. Он подобрался  к  двери.  Чуть-чуть  показывался  краешек
головы и скрывался. Я взял на прицел это место, готовясь стрелять,  но  он
обхитрил меня: махнул чем-то на уровне лица, и я не сдержался -  выстрелил
- щепки так и брызнули, а сам он появился над порогом, рука с пистолетом и
голова, и успел  выстрелить  трижды;  печка  моя  загудела  от  ударов.  Я
выстрелил в него, но не попал - он уже исчез. И тут  меня  страх  все-таки
достал - какой-то  прогностический  страх:  я  понял,  что  проиграю  ему.
Позиция моя была лучше и оружие мощнее, но своим он владел -  превосходно.
Еще одна, две, три такие дуэли - и он зацепит меня. По сути,  до  сих  пор
мне просто везло. А теперь результат зависел только от умения...
   Но все решилось иначе. За спиной у меня раздался шум падения: Боб лежал
на спине, ногами к зеркалу, и лихорадочно  дергал  затвор  своего  обреза,
одновременно пытаясь отползти назад, но сзади стояло другое зеркало, и Боб
упирался в него плечами, в смысле - в ящик-подставку. А из  того  зеркала,
из которого он выпал, перло что-то непонятное, и я до сих пор  не  уверен,
что мне это не померещилось: будто бы  извивающиеся  змеи,  только  вместо
голов у них были кисти рук с тонкими  и  тоже  извивающимися  пальцами;  и
когда Боб спиной уперся и сдвинул то, второе зеркало и это раскололось  со
звоном и посыпались осколки, руке будто  бы  упали  на  пол  и  продолжали
извиваться... впрочем,  не  уверен.  Я  вообще  неясно  и  сумбурно  помню
последующие события, кроме одного: стало темно,  я  обернулся  к  двери  и
увидел того, в штормовке, стоящего на пороге - замершего  на  пороге  -  с
пистолетом в руке... я видел только его  силуэт,  но  через  этот  силуэт,
показалось мне, проступило другое:  черный  гибкий  дьявол,  -  он  стоял,
замерев, и смотрел, как все еще рушатся осколки зеркала... и я  выстрелил.
Я выстрелил от страха. Может быть, можно было не стрелять. Не знаю.  Но  я
выстрелил - от страха, что он опередит меня, - и во вспышке моего выстрела
увидел, как в его груди образовалась черная дыра с неровными краями  -  он
сделал шаг назад и выстрелил тоже - он, уже убитый, -  и  за  моей  спиной
опять обрушился звон разбитого стекла... Потом  он  шагнул  вперед,  снова
шагнул - и я, заорав, выстрелил в него еще  дважды  -  второй  раз  уже  в
упавшего.
   - Все нормально, - говорил Боб, тряся меня за плечо, - все нормально. Я
слышал, как у него стучали зубы. А потом вдруг стало страшно жарко, и  жар
этот исходил от лежащего головой к нам парня в штормовке, мы попятились  -
и тут он вспыхнул. Вспыхнула  голова  -  ярко,  как  целлулоид,  и  сквозь
прозрачное пламя видно было, как сгорает череп и то,  что  внутри  черепа:
будто  бы  соты,  но  с  толстыми  стенками  ячеек.  Пламя  разгоралось  и
становилось невыносимо жарким, и мы пятились, запертые  этим  пламенем,  и
уже загорелась стружка в углу, занимались  стены,  и  нечем  было  дышать.
Потом мы как-то оказались на чердаке, но я совершенно не помню, как именно
- не помню я, чтобы видел лестницу, ведущую на чердак, или хотя бы  люк  в
потолке; но, значит, что-то было,  раз  мы  туда  попали.  Зато  отчетливо
помню, что руки были заняты чем-то тяжелым и что ружье мешало страшно. Дым
был уже и на чердаке, и Боб, мучительно кашляя, шарил по карманам и не мог
найти ключ от двери - потом оказалось,  что  он  держит  его  в  руке.  Мы
вывалились на воздух и оказались около баньки, и Боб лег  на  землю,  а  я
увидел, что мотоцикл стоит совсем  рядом  с  пламенем,  и  бросился  вниз.
Помню, что руль был страшно горячий,  раскаленный,  помню,  что  не  сразу
нашел, нащупал, отворачиваясь от жара, ручку тормоза, но нашел все же -  и
мотоцикл покатился задом, описывая  дугу,  и  врезался  кормой  в  штабель
досок, а я бежал за ним следом и что-то  кричал...  Потом  рядом  оказался
Боб, и мы покатили мотоцикл подальше от огня. Дом уже горел по-настоящему,
там было чему гореть, и перед  домом  тоже  бушевало  пламя  -  горел  тот
парень, в коричневой куртке.  Боб  завел  мотоцикл  и  кричал  мне  что-то
неслышимое за ревом  огня,  но  я  никак  не  мог  оторваться  -  стоял  и
смотрел... Боб гнал мотоцикл куда-то в гору, почти без дороги, а потом под
гору, бешено, со страшной скоростью,  проскакивая  между  деревьями  -  не
понимаю, как мы не разбились тогда. Он выехал к какой-то речушке и  заехал
прямо в воду. Заглушил мотор, слез  с  мотоцикла,  стал  умываться,  потом
вдруг сел и захохотал. Сидел в воде и хохотал, как сумасшедший. И я  вдруг
тоже захохотал и свалился с  седла  -  нарочно,  чтобы  наделать  побольше
брызг. До меня дошло наконец: это были не люди! Понимаете: не люди!  Не  в
людей я стрелял! Облегчение было немыслимое. Я брызгал на  Боба  водой,  я
вопил и поднимал фонтаны - и вдруг уловил,  как  он  на  меня  смотрит:  с
усмешкой, такой усталой и понимающей усмешкой... понимающей и  брезгливой.
Передохни, сказал он. А что, что-то не так? - спросил я, переводя дыхание.
Боб не ответил, помолчал немного, потом сказал: "Ладно,  отбились".  -  Ще
Польска не сгинела? - спросил я и опять захохотал.  Не  мог  я  так  сразу
остановиться. - Хватит, - сказал Боб, - вставай и  умывайся,  у  тебя  вся
морда в саже...
   Мы медленно ехали и сохли на ходу, и выбрались на шоссе  где-то  далеко
за Юрловом, и Боб повернул от города и  проехал  несколько  километров,  и
только потом, когда шоссе было пустынно,  развернулся  и  поехал  обратно.
Теперь было хорошо видно: слева и впереди над лесом поднимается  рваный  и
ломаный столб дыма. На въезде в Юрлов нас остановил  гаишник.  Права  и  у
меня, и у  Боба  были  в  непромокаемых  бумажниках  на  липучках,  и  эти
бумажники очень заинтересовали сержанта. Держа в руке, он обошел  мотоцикл
кругом, проверил номера, попинал колеса - ему явно хотелось к  чему-нибудь
придраться. - Что - мотоцикл угнали? - спросил Боб. - Почему?  -  удивился
сержант. - Нет... - Позвольте-ка, - сказал Боб и мягко отобрал у него свой
бумажник. Под правами у Боба лежало  служебное  удостоверение.  -  Ага,  -
сказал сержант и вернул мне мой бумажник. - Что это у  вас  там  горит?  -
спросил Боб. - Где? - спросил сержант. - А это...  Это,  наверное,  лыжная
база - лыжную базу там строители  ладили.  Вот  и  подпалили,  видать,  по
пьянке. Много разного по пьянке делается... - Это точно, - сказал  Боб.  -
До свидания, сержант. - Счастливого пути! - напутствовал нас  сержант.  Мы
уехали. Правда, недалеко. Боб вдруг резко  тормознул,  спрыгнул  с  седла,
зацепившись коленом, и побежал в кусты. Вернулся он весь белый, молча  сел
в коляску, сказал: веди. Я пересел за руль и медленно поехал в наш лагерь.
   Возле палаток Боб буквально сполз на землю, и мы с девочками  принялись
приводить его в чувство. Таня очень испугалась: она думала,  это  рецидив.
Но через час Боб уже был на ногах.
   - Только без вопросов, - предупредил их Боб. Служебная тайна. Таня  уже
пыталась меня допросить - шепотом, но  энергично,  я  ничего  не  смог  ей
сказать. Врать не хотелось - я так и сказал: врать не хочу, а правду  пока
сам не понимаю, - точнее, не могу  объяснить.  А  чуть  позже  Боб  просто
приказал мне молчать.
   Начисто не помню тот вечер и ночь. Таня говорила, что мы с Бобом бузили
невероятно развязно, но мрачно. Судя по тому, что я проснулся  в  полдень,
Инночка еще спала, а в палатке все было скручено в жгуты,  ночь  прошла  в
приключениях. Кажется, даже бегали купаться - не помню. Когда  я  выбрался
из палатки. Боб уже кашеварил, а Таня умывалась, стоя по щиколотку в воде.
Кашеварил Боб как-то странно: на корточках, прямо как палка. - Ты чего?  -
спросил я. - Поясница отвалилась, - сказал Боб.  -  Стареешь,  каналья,  -
сказал я. - Старею, - согласился Боб, - старею: сопли вожжой тянутся  и  с
пива пердю. Но, обратно  же,  есть  и  преимущества  у  старости...  Какие
преимущества, он не договорил: из палатки, шатаясь, вышла на  четвереньках
Инночка, постояла и повалилась на  бок.  С  днем  рожденья,  Винни-Пух,  -
сказала она, - я принес тебе самое-самое... кто видел мой лифчик? Вон там,
на дереве, - сказал Боб. Почему на дереве? - удивилась  Инночка,  -  разве
ему там место? Тут произошел сексуальный взрыв, - сказал я, - вот его туда
и забросило. Понятно, - сказала Инночка, - надо доставать... Она  потрясла
дерево, и оттуда упали лифчик, майка с девушкой-рыбачкой и одна босоножка.
Вторая зацепилась крепко, мне пришлось лезть наверх и сбивать ее палкой. С
дерева я и увидел милицейский "бобик".
   - Атас, ребята, - сказал я, - нас едут беречь. Интересно, - сказал Боб.
Машина подъехала, из нее вышли  капитан  и  старшина,  а  следом  за  ними
давешний Миха, но я его не сразу узнал, вся  правая  половина  морды  Михи
являла собой сплошной синяк.  Рука  была  в  гипсе.  Одна,  -  подумал  я.
Старшина остановился шагах в пяти, капитан  подошел  и  представился.  Боб
тоже представился  вполне  официально.  -  Что  у  вас  тут  произошло?  -
дружелюбно спросил капитан. - Необходимая оборона, - сказал Боб. - У ребят
был нож, заточка и обрез. Хотите заводить дело? А куда деваться? - спросил
капитан. Мы решили не писать заявления, - сказал Боб. Я вчера поговорил со
вторым - он извинился перед девушкой, и все  будет  в  ажуре.  Не  будете,
значит, писать, - сказал капитан. - Ну ладно... А  как  вы  объясните  вот
это: и он рассказал, что вчера, часа в два дня, к  дому  Виктора  Кудинова
подъехал автобус, на котором он работает, из автобуса вышли два  человека,
через несколько минут они вернулись, ведя за собой упомянутого Кудинова, -
именно ведя, потому что тот шел неохотно и чуть ли не  упирался.  Видевшая
это соседка вдруг чего-то так испугалась, что не могла прийти  в  себя  до
сегодняшнего утра, а  утром  прибежала  в  милицию,  крича,  что  Витеньку
похитили бандиты. Над ней посмеялись, но через час пришел дед, ходивший по
грибы, и сказал, что прямо в лесу стоит автобус  Кудинова,  а  в  автобусе
никого нет. Забавно, - сказал Боб. - Мужик ночь дома не ночевал, а его уже
милиция разыскивает. Значит, так, с  Куликовым  я  разговаривал  в  десять
часов утра, объяснил ему популярно положение вещей, с двенадцати  часов  и
примерно до пятнадцати тридцати был в районной больнице, могут подтвердить
дежурный врач и больные. Он, - Боб показал на меня, - был здесь с утра  до
вечера, могут подтвердить девушки и окружающие отдыхающие.  Так,  алиби  у
нас есть, мотивов у нас нет, поскольку, во-первых, мы их позавчера  и  так
накидали, а во-вторых, проще всего было бы сдать ребят вам,  а  вещдоки  -
вот: и Боб выложил завернутые в полиэтилен нож  Михи  и  заточку  усатого;
обрез, прошу  прощения,  залапали,  сгоряча  схватились  пару  раз,  а  на
ножичках отпечатки все на месте... но вот решили волну не поднимать, миром
разойтись... Дурак ты, - сказал капитан Михе, - если бы  это  были  они  -
стали бы они тебе тут на месте сидеть? Вот именно, - сказал Боб. - Кстати,
что за ребята его увели, в чем одеты были? Мы вчера видели двоих  в  лесу,
странные какие-то... Чем странные? - спросил капитан. Стоят, руками машут,
а мы подошли - повернулись и побежали. Странно, - согласился капитан. Один
в зеленой штормовке был и в сапогах, второй в коричневой куртке. Точно,  -
сказал Боб, - они. Их мы и видели. В котором часу? -  спросил  капитан.  В
семь, в начале восьмого, - сказал Боб. А где, можете показать? Примерно, -
сказал Боб. Там, вдоль озера если ехать, километрах в восьми дорога в  лес
уходит. Там и видели. Спасибо, - сказал капитан,  протокол  как  -  сейчас
напишем или завтра в отделение заедете? Да давайте сейчас, - сказал Боб. -
И запишите мой телефон, надо будет, звоните.
   Потом, когда "бобик" уехал, я отвел Боба в сторонку и спросил: а как ты
узнал, в чем они были одеты? Ты же их не видел. Кто? - не  понял  Боб.  Ну
эти... похитители. Никак я не узнавал, он сам все сказал. А я  подтвердил,
что их и видел. От фонаря ляпнул. От фонаря - и в десятку, - сказал я. Это
они были там, у дома... О-ла-ла! - сказал Боб. Доигрался  Витечка.  Вот  к
чему приводит неумеренная тяга к желтому металлу.  Рассказывай,  велел  я.
Попозже, - сказал Боб. Вот вернемся в город, сядем спокойно...
   Инночка налетела, как маленький смерч, пнула Боба в бок, заколотила  по
нему кулачками, я попытался схватить ее сзади, она отмахнулась  локтем,  и
очень удачно - прямо мне в глаз. Я с размаху сел  на  помытые  миски.  Боб
наконец ухватил Инночку поперек туловища и поднял ее в воздух.  Оказавшись
без опоры под ногами, Инночка не  сдалась  и  продолжала  лупить  Боба  по
гулкой спине. Подбежала Таня, остановилась, не зная, что делать.  Это  вы,
вы убили его! - кричала Инночка. Нет, - сказал Боб, не выпуская ее из рук,
- не мы. Правда - не мы. Врешь, врешь,  -  всхлипывала  Инночка,  -  ты  и
милиционеру врал. Ничего я не врал, - сказал Боб, - а  если  и  не  сказал
чего-то, то так надо, потому что сам веду это дело и не  хочу,  чтобы  они
мне помешали. А Витю-то уби-или! - проскулила тихонько Инночка. Неизвестно
еще, - сказал Боб, - ты так и знай: пока тело не найдено, об убийстве речи
не ведется. Знаешь, как это бывает: пропадает, а потом выныривает -  через
год, через пять... Витечка твой запутался в деле одном нехорошем, а  вчера
понял, что я это дело раскручиваю - ну и дал деру. Скорее всего.  А  ты  -
убили, убили... убьешь такого, как же. Наверное, Инночка поверила,  потому
что с кулаками больше не бросалась и даже помогла  мне  промыть  заплывший
глаз. Но все равно что-то сломалось, и после  обеда  мы  стали  собираться
обратно в город. Как-то не получалось с отдыхом после всего этого.
   Обратно добирались прежним порядком. Вести мотоцикл, имея  только  один
глаз, оказалось труднее, чем я думал,  но  тем  не  менее  в  кювет  я  не
завалился и на встречную полосу не выскочил. Дома меня не  ждал  никто,  в
окнах Боба тоже не было света. Я помылся с  дороги,  а  потом  лег  спать.
Проснулся, как от удара - что-то приснилось  такое,  от  чего  перехватило
дыхание, но что именно, я не запомнил. С тех пор я часто так просыпаюсь  -
не каждую ночь, конечно, это было бы совсем уж невыносимо, но часто... А в
ту ночь мне припомнилась одна из хохмочек  Боба:  "Экспертиза  установила,
что череп погибшего пробит изнутри", - у меня было именно  такое  чувство,
что из меня что-то стремится вырваться, пробить  череп  и  вырваться.  Это
было мучительно.
   Утром пришла Таня и сказала, что Бобу опять плохо и что он просит  меня
зайти.  Боб  лежал  в  кровати,  зеленоватый  с  лица,  лоб  был   обмотан
полотенцем. Мой  глаз  так  и  не  открывался,  и  смотрелись  мы  вместе,
вероятно, интересно. Таня сказала, что сейчас она пойдет в свою больницу и
приведет сюда доктора, который лечил Боба. Боб слабо  сопротивлялся.  Таня
легко преодолела это сопротивление и ушла с напутствием: делай что хочешь.
А потом Боб сел и с лихорадочным блеском в глазах стал  требовать  с  меня
страшную клятву, что я никому никогда ни при каких  обстоятельствах  -  ни
при каких абсолютно! - не  расскажу  про  зеркала.  Тогда  я  сказал,  что
собираюсь, в общем-то, писать про все это. Боб сказал, что  писать  -  это
пожалуйста, все равно не поверит никто, - но  никому  не  рассказывать,  а
главное - не давать показаний. Показаний? - не понял я. Да,  показаний,  -
подтвердил Боб, - если меня будут допрашивать, то я  не  должен  и  словом
обмолвиться про все это. Я подумал и согласился,  но  за  это  потребовал,
чтобы Боб рассказал мне то, что я сам еще не знаю.
   "Вячеслав Борисович помолчал немного, потом, нахмурясь,  медленно  стал
говорить. Видно было, что он затрудняется в подборе  слов  -  так  бывает,
когда начинаешь говорить что-то непривычное.
   - Очевидно, миры  в  нашей  вселенной  лежат  послойно,  и  каждый  мир
соприкасается с двумя параллельными  ему  мирами,  в  которых  течет  своя
самостоятельная жизнь. В обычных условиях переходов между мирами  нет,  но
переход  можно  создать  с  помощью  неких  устройств,  в   нашем   случае
замаскированных под зеркала. Когда устройство работает, можно  попасть  из
нашего мира в оба соседних. Но топография миров не совпадает, поэтому  для
того чтобы проникнуть в другой мир, надо выбрать в нашем мире такое место,
откуда выход в тот мир вел бы на поверхность земли, а не под воду и  не  в
верхние слои атмосферы. И точно так же - во второй  из  соседних  миров...
Трудно сказать, как именно эти зеркала попали к нам - это явно  не  земная
техника. Видимо, жители одного из соседних миров - а скорее всего, даже не
соседнего, а какого-то более отдаленного, - научились переходить из мира в
мир и везде устанавливали такие вот зеркала, оставив при них обслуживающий
персонал  -  или  замаскированный  под  аборигенов,  или  составленный  из
подготовленных аборигенов. Далее: в соседнем  с  нами  мире,  назовем  его
"красным", по цвету зеркала, идет война -  видимо,  давно.  Есть  беженцы,
эмигранты. И вот беженцам некто предлагает переправить их через границу  в
нейтральное государство. Переправа осуществляется через наш мир  -  у  нас
тихо, спокойно, границ в этом месте нет. Здесь эти агенты выходят на наших
деловых людей: транспорт там, то-се... Наши, понятно,  требуют  плату.  Те
стали рассчитываться золотыми монетами. Наших запах золота взъярил, и  они
взяли это дело в свои руки. Поначалу, вероятно, переправляли, как  раньше:
беженцы платили деньги, их в определенном месте  ждали,  проводили  в  наш
мир, усаживали в автобус, везли вместе с зеркалами за четыреста километров
и там вновь переправляли в их мир - уже на невоюющую территорию.  А  потом
кому-то  пришла  в  голову  мысль:  зеркала-то  два...  И  беженцев  стали
проводить не через "красное"  зеркало,  а  через  "черное".  Наши  деловые
ребята получали теперь не только плату, но и  все  имущество  беженцев.  А
жители "черного" мира понемногу играли все более и более важную роль - уже
не просто покупателей живого товара, а организаторов, вполне вероятно, что
они намерены были полностью захватить переправу  в  свои  руки.  Но  -  не
удалось..."
   На самом деле ничего этого Боб не говорил. Он побелел и заорал, чтобы я
никогда, никогда больше не смел спрашивать его об  этом,  потому  что  для
меня это любопытство, а он должен вспоминать то, что видел там... Потом он
откинулся на подушку и закрыл глаза. Так что все, что я написал  про  этот
разговор, я выдумал сам. В какой-то мере в этом мое спасение,  потому  что
всегда остается кусочек сомнения - ну а вдруг я ошибаюсь? У Боба  не  было
такой отдушины - он знал все. И еще - он ведь просто не мог  оставить  все
так, как есть, и в то же время он ничего не мог сделать...
   А тогда мы долго сидели, обдумывая каждый свое. Боб, сказал я  наконец,
и что же ты намерен делать? Не знаю, сказал Боб, надо что-то  придумывать.
Не знаю. Ведь за дело, за то, что они творили, я их привлечь не могу - нет
такой  статьи.  Закона  они  не  нарушали,  понял?  Нет  закона  -  нет  и
преступления. А на нет и суда нет. Хорошие ребята, золото-парни...  Ну,  а
все же? - упорствовал я. Не знаю я, - сказал Боб устало, - ну чего  ты  ко
мне привязался?

 





 
 
Страница сгенерировалась за 1.3448 сек.