Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Станислав Лем. - Сказка о трех машинах-рассказчицах короля Гениалона

Скачать Станислав Лем. - Сказка о трех машинах-рассказчицах короля Гениалона

   Тут  он  остановился,  поразмышлял,  и  гипотеза  эта  показалась   ему
совершенно неосновательной. Не было в  ее  пользу  никаких  доказательств,
аргументов, доводов, предпосылок, и потому он признал ее чистой фантазией,
чрезмерной самонадеянностью ума, устыдился сильно и сказал себе:
   - О том, что находится вне меня, если там  вообще  что-нибудь  есть,  я
ничего не знаю. Но о  том,  что  внутри,  я  узнаю,  стоит  лишь  мне  это
помыслить; да и кому же, черт подери, лучше знать мои мысли, если не мне?!
   И  выдумал  Гозмоз  еще  раз,  но  теперь  уже  разместил  его   внутри
собственного сознания; это показалось ему не в пример скромнее,  приличнее
и основательней, а к этому он и стремился. И стал он заполнять  этот  свой
Гозмоз всякой помышленной всячиной. Сперва, не имея еще сноровки,  выдумал
моленцев, что занимались выдрючиваньем чего ни попало, а также заголенцев,
что  питали  пристрастие  к  слюпсам.  И  сразились  немедля  заголенцы  с
моленцами  из-за  слюпсов,  да  так,   что   у   Далдая-мусорника   голова
разболелась, и кроме мигрени, ничего из этого сотворения мира не вышло.
   Взялся он за сотворенье опять, теперь  уже  осмотрительней,  и  выдумал
первоэлементы, а именно: благородный газ,  он  же  элемент  совершенный  -
Кальцоний, и первоэлемент духовный - Мышлений, и множил за  бытием  бытие,
ошибаясь время от времени, но через пару веков наловчился  настолько,  что
вполне капитально построил в мыслях собственный Гозмоз,  разместив  в  нем
различные племена, существа, бытии и явления, и жилось там очень  неплохо,
поскольку законы этого Гозмоза учинил он весьма либеральными: ему пришлась
не по нраву идея неумолимой закономерности, этого казарменного распорядка,
без которого Мать-Природа ни шагу (впрочем, о ней ничего он не знал  и  не
ведал).
   Поэтому был Самосынов мир полон чудотворных капризов: один раз делалось
в нем что-то так - и все тут, а другой раз - этак, совершенно иначе,  тоже
безо всякой причины. А если кому-нибудь там предстояло  погибнуть,  всегда
еще можно  было  этого  избежать,  поскольку  Далдай  решил  не  допускать
необратимых  событий.  И  прекрасно  жилось  в   его   мыслях   мондрецам,
драконьерам,  что  добывали  Кальцоний,  и  клофундрам,  и  добрианне,   и
обретонцам - столетия целые. Между тем  отвалились  мусорные  руки  его  и
отбросные ноги, и ржавчиной окрасилась  в  луже  вода  вокруг  прекрасного
некогда стана, и корпус погружался мало-помалу в грязную глину. А  он  как
раз со вниманием и любовью  новые  созвездья  развешивал  в  вечном  мраке
сознания своего, что служило ему целым Гозмозом, и, как умел,  бескорыстно
старался все созданное его помышлением в памяти удержать; и хотя болела от
этого голова, он не сдавался, ибо чувствовал, что нужен своему  Гозмозу  и
всерьез за него отвечает. Тем временем  ржавчина  прогрызала  верхнюю  его
жесть, о чем он, понятно, не знал, а донный черепок Трурлева горшка  (того
самого, что дал ему жизнь тысячелетья назад), колыхаясь на грязной  волне,
понемногу приближался к Далдаю, который одним  лишь  несчастным  лбом  еще
высовывался из лужи. И как раз в ту минуту, когда  Далдай  пригрезил  себе
кроткую  прозрачно-стеклянную  Бавкиду  и  верного   ее   Ондрагора,   что
странствовали средь темных солнц воображения  его  при  всеобщем  молчании
народов гозмозовых, включая моленцев, и тихо меж  собою  перекликались,  -
проржавевший череп лопнул от  легкого  удара  горшка,  сдвинутого  порывом
ветра, хлынула жижа коричневая  в  сердцевину  медных  витков  и  погасила
электричество логических контуров, и обратился Гозмоз Далдаев  в  небытие,
совершеннее которого ничего нет. А те, что ему положили  начало  и  целому
скопищу миров заодно, никогда не узнали об этом.


   Тут  черная  машина  поклонилась,  а  король   Гениален   призадумался,
меланхолически и глубоко, так что пирующие стали даже на Трурля  коситься:
мол, зачем опечалил ум государев такой  историей?  Король,  однако,  вдруг
улыбнулся и спросил:
   - Ну, что там у тебя осталось в запасе, почтеннейшая?
   - Государь, - ответила, низко  склонившись,  машина,  -  расскажу  тебе
историю  удивительную  и  бездонную  о  Хлориане   Теоретии,   двухименном
Ляпостоле, интеллектрике и мыслянте мамонском.


   Однажды славный конструктор Клапауций,  желая  отдохнуть  после  тяжких
трудов (он смастерил для короля Гробомила Машину, Которой Не  Было,  -  но
это особая история), попал на планету мамонидов и слонялся по ней  туда  и
сюда, ища одиночества, пока не увидел на самом краю лесной  чащи  избушку,
заросшую диким кибарбарисом; а над избушкой поднимался дымок. Хотел он  ее
обойти, однако, заметив стоящие у стены пустые бочки из-под чернил и видом
таковым изумленный, заглянул внутрь. За столом, сделанным  из  валуна,  на
втором валуне, поменьше, который служил табуретом, сидел старец,  до  того
закопченный, заржавелый, залатанный, что просто не верилось. На лбу у него
имелось множество вмятин, глаза обращались в глазницах с великим  скрипом,
да  и  члены  скрипели,  несмазанные,  и  на  одних  лишь  проволочках  да
веревочках держалась в нем кое-какая жизнь,  которую  он  на  ужасном  вел
безамперье, о чем без слов говорили разбросанные там и сям  куски  янтаря;
потиранием оных несчастный добывал животворный ток! При виде такой  нищеты
сердце у сердобольного Клапауция оборвалось, и он уже потихоньку потянулся
за  кошельком,  как  вдруг  старец,  лишь  теперь  углядевший  его   своим
помутнелым оком, пискливо заголосил:
   - А, пришел наконец?!
   - Ну, пришел... - пробормотал Клапауций, удивленный, что его  уже  ждут
там, где он и быть-то не собирался.
   - Теперь?! Так сгинь же, пропади, переломай себе руки, хребет и ноги, -
зашелся ужасным визгом старик и начал швырять в  остолбеневшего  Клапауция
всем, что было у него под рукой, то  есть,  по  большей  части,  всяческой
рухлядью. Когда  же  он  притомился  и  швырять  перестал,  бомбардируемый
принялся деликатно выспрашивать, чему он  обязан  таким  приемом.  Старец,
правда, временами еще огрызался: "А чтоб  тебя  накоротко  замкнуло!  Чтоб
тебя навеки заело,  мержавчик!"  -  однако  ж  немного  погодя  поостыл  и
позволил умилостивить себя  настолько,  что,  подняв  назидательно  палец,
посапывая, ругаясь время от времени и часто искря, отчего в избушке озоном
пованивало, такими словами свою историю рассказал:
   - Знай, чужеземец, что  я  мыслянт,  из  мыслянтов  первый,  онтологией
занимающийся по призванию, а имя мое (блеск которого  затмит  когда-нибудь
звезды) - Хлориан Теоретии Ляпостол.  Родился  я  от  бедных  родителей  и
сызмальства чувствовал тягу к мышлению, исследующему бытие; а  шестнадцати
лет написал первый свой труд под названием "Боготрон".  Это  общая  теория
апостериорных божеств, каковые божества  потому  должны  быть  встроены  в
Космос высшими цивилизациями, что, как  известно,  материя  первична  и  в
самом начале никто не мыслит. Значит, на заре мироздания безмыслие  царило
полнейшее; и впрямь, погляди-ка на этот Космос - ничего себе вид!! - Здесь
задохнулся от гнева старец, затопал, а  затем,  ослабев,  продолжал:  -  Я
объяснил тебе необходимость  приделывания  богов  задним  числом,  раз  уж
передним их не было; и всякая  цивилизация,  занимающаяся  интеллектрикой,
ведет  дело  прямехонько  к  построению   Абсолютного   Всемогутора,   или
ректификатора зла, то бишь  выпрямителя  путей  Разума.  В  этом  труде  я
поместил и план первого Боготрона, а также  характеристику  его  мощности,
измеряемой в богонах - единицах всемогущества;  один  богон  соответствует
чудотворению в радиусе миллиарда парсеков. Когда сей  труд  был  напечатан
моим иждивением, я выбежал поскорее на улицу  в  полной  уверенности,  что
народ немедля меня на руках понесет, увенчает  цветами,  осыплет  золотом;
куда там - хоть бы киберняга какая меня похвалила! Скорее изумленный этим,
нежели разочарованный, я тотчас сел и написал "Бичевание  Разума"  в  двух
томах, где разъяснил, что перед каждой цивилизацией имеются  два  пути,  а
именно - либо себя самое замучить,  либо  до  смерти  заласкать.  То  либо
другое она совершает, пожирая мало-помалу Космос и  перерабатывая  остатки
звезд в унитазы, колесики, шестеренки,  портсигары  и  подушечки-думки,  а
происходит так оттого,  что,  не  умея  Космос  понять,  она  норовит  все
Непонятное  как-нибудь  переиначить  в  Понятное  и  не  унимается,   пока
туманности  в  клоаки  не  переделает,  а  планеты  в  диваны   и   бомбы,
руководствуясь  при  этом  Высшей   Идеей   Порядка,   ибо   лишь   Космос
заасфальтированный, канализированный и  каталогизированный  кажется  ей  в
меру  пристойным.  Во  втором  же  томе,  названном  "Advocatus  Materiae"
["адвокат  материи"  (лат.)],  я  объяснил,  что  Разуму  по  причине  его
ненасытности  лишь  тогда  хорошо,  когда  удается   какой-нибудь   гейзер
космический поработить или атомный рой  приневолить  к  изготовлению  мази
против веснушек, после  чего  он  не  мешкая  набрасывается  на  следующий
феномен, дабы и этот трофей приторочить к поясу средь прочей сциентистской
добычи. Когда же и эти два тома великолепных  мир  молчанием  встретил,  я
сказал себе, что главное - терпение и  упорство.  А  потому  после  защиты
Мирозданья от Разума, который я вывернул  наизнанку,  а  также  Разума  от
Мирозданья, которого безвинность в том состоит, что Материя единственно от
безмыслия  своего  на  паскудства   всяческие   горазда,   по   внезапному
вдохновению написал я "Закройщика Бытия", где логически доказал, что споры
философов  -  дело  бессмысленное,  ибо  каждый  должен  иметь   философию
собственную, скроенную, как и штаны, по мерке. Поскольку же и этот трактат
канул в глухое безмолвие, я тотчас сочинил следующий и в нем  изложил  все
мыслимые гипотезы относительно Космоса: первую, согласно которой  нет  его
вовсе; вторую, что это следствие промахов некоего Творилы, который пытался
мир сотворить, ни черта в этом деле не смысля; третью, что мирозданье есть
бред  какого-то  Сверхмозга,  который  на  почве  себя  самого   взбесился
бесконечным манером; четвертую, что это бездарно материализованная  мысль;
пятую, что это по-идиотски мыслящая материя, - и, уверенный в себе, ожидал
жестоких со мною споров,  шумихи,  укоров,  восхищения,  лавров,  наконец,
нападок и анафем; однако ж опять ровным счетом ничего  не  случилось.  Тут
изумлению моему не было границ. Я подумал, что, может быть,  слишком  мало
изучаю прочих мыслянтов, и, спешно приобретя их писания, изучил по очереди
знаменитейших, как-то: Френезиуса Четку,  Бульфона  Струнцеля,  основателя
школы  струнцлистов,  Турбулеона  Кратафалка,  Сфериция  Логара  и  самого
Лемюэля Лысого.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1103 сек.