Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Андрей Битов. - Человек в пейзаже

Скачать Андрей Битов. - Человек в пейзаже

      Павел Петрович торжественно умолк, налил в стакан, но так  и не выпил и
мне  не предложил, а снова надолго задумался, как великий  Никибуматва, я же
молчал, как воодушевленная им обезьяна, у его  подножия, глядя на него снизу
вверх с Обожанием. Тут-то он залпом стакан и осушил.
     --  И знаешь,  что я понял благодаря этому мифу? --  сказал  он, теперь
наполнив и передав стакан мне  (он у нас, забыл сказать, был один). -- Понял
я наконец первую фразу в Библии...
     -- "В начале было Слово"? -- подхватил я.
     -- Все-то ты  знаешь... "Земля же была безвидна, и пуста..." А ты так и
думаешь, что -- слово. Тогда, вы, пишущие, первые люди, не так ли?
     Уличенный, я скромно потупился.
     -- "Слово" в  оригинале -- логос, знание, и я тебе уже это втолковывал,
но ты еще не смел понять... В начале мира было знание о мире,  то есть образ
мира.  Что  и есть  по любой  системе  эстетики основа  творчества. Так  что
уподобление творца художнику не так уж и метафорично, как  -- точно. До мира
существовал  его образ, а  раз есть образ, художник способен его воссоздать.
Значит,  образ  старше  творения  во  всех случаях, что  и  подтвердит любой
художник  на  практике. "Слово  было  Бог..."  Не так ли? Так кто  же  тогда
заказчик, а? Я не знал.
     -- Почему моцартовский черный человек так и не пришел за своим заказом?
Только  потому,  что  заказ  был  выполнен... Величие  замысла есть  величие
изначальной ошибки. Замысел всегда  таит в  основе своей допущение, то, чего
не может быть. Это и  есть жизнь. И жизнь есть допущение. Она  заказчик, она
изначальна, потому что  только жизни -- совсем уж быть не могло. Не только в
творении, в любом обычном великом произведении  найдешь ты эту ошибку... Что
неверно  в  "Преступлении  и  наказании"?  Что  Раскольников  убил  старуху.
Лизавету, вторую, он мог убить, но  первого  убийства совершить не мог -- он
не  такой.  Но был ли бы роман,  если  бы он  был "по правде",  без убийства
старухи? Не было бы  и романа. От  неправого допущения, лежащего  в  основе,
расползаются по всему созданию  по  мере исполнения  бесконечно выправляемые
неточности.  Этот  труд  уточнения  и исправления  и  создает  произведение.
Воплотить  образ или  слово  значит не только его воссоздать, но и подделать
под  замысел.  Страдания  гения  неизмеримы  от  этой  борьбы  с изначальным
допущением,  но  тот и гений,  кто много допустил. Без  этой первородной лжи
замысла ничего бы и не было; только мертвая  материя точна. И вот чтобы была
жизнь, надо было допустить неточность и в точном -- в самой мертвой материи.
Вода!  -- вот что  изобличает в творении творца, в творце -- художника.  Как
там  она  расширяется  и  сжимается,   кипит   и  замерзает  единственным  и
противоречивейшим способом из всех жидкостей? Ты, специалист по кроссвордам,
должен лучше меня знать... Из воды и вышла жизнь, что всем известно. Так вот
не жизнь изумительна,  а --  вода!  Она  есть  подвиг  творца, преступившего
гармонию во имя жизни. Не  нам себе представлять,  чего  это ему стоило. Вот
что  он  воистину  создал!  Воду...  От  ее  капли  до  нас с тобой  меньшее
расстояние, чем от неживой материи до воды. Эволюция -- это всего лишь роман
с неизбежной  развязкой;  возможно,  мы  и закроем  всю  книгу...  Поправки,
вписки, вычеркнутые места... Есть, впрочем, еще одна принципиальная вставка:
нефть! Тоже никто не  объяснил толком, почему нефть, как  и  зачем. А вдруг,
создав жизнь, в неизбежности поправок и дополнений он сам  нам ее  запас,  в
наше продолжение и  будущее... Будто и впрямь куда-то  мы  должны залететь в
нашем будущем. Но  не нравится  мне. Куда этому допущению до величия  первой
воды!
     Что-то  и впрямь плескало  во мне  и вокруг, как прибой...  Серебристая
гладь, и дома всплыли... Запахло вдруг морем, как родиной...
     --  Младенец...  --  лепетал  Павел  Петрович,  уже  то-же  прозрачный,
растворившийся  в смыкающемся вокруг  океане.  --  О,  если  бы  я  смог  --
младенца!.. Его еще никто  не нарисовал. Потому что он не человек, не зверь"
не бог... А может, и бог... У него лицо -- как великая  вода, всегда  течет,
ничего нашего не значит. Видел ли ты истинный пейзаж? Взгляни в его лицо! --
ослепнешь. Пейзаж этот проступает в лице матери, ждущей его, носящей его под
сердцем... Там, вглядываясь, еще что-то могли бы мы понять, кабы могли... Но
нет, творение нам недоступно, только -- страсти...
     Последний стакан несколько  раз  перевернулся во мне  от  неподъемности
этой  мысли, и я  нырнул серенькой темной мышкой в  мелькнувшую передо  мной
глубину...
     Проснулся  я как  от толчка в  голой кухоньке  панельного  дома.  Следы
строительных недоделок возвещали о его новизне.  Покоился я  на раскладушке,
завернутый  в одеяльце,  и  туфли с  меня были  заботливо сняты. У изголовья
стояла  бутылка  пива  и  лежала  рядом   с  ней  открывалка.  Отвратительна
показалась  мне эта забота...  О бутылку я и запнулся,  встав  в  носках  на
линолеум,  встав, как колосс  на  свои глиняные ноги, и шатаясь,  как колос.
Подошел  к розовеющему окну, чтобы понять, где я и что это за странный живой
шум за окном. Я был очень высоко. В сторону от  окна простирались бескрайние
просторы,  уже не городские, а российские.  Лес тянулся до  горизонта,  лишь
вблизи  дома,  за  пустующим  в  этот  час  шоссе  сменяясь  молодым  густым
подлеском.  И  вот,  раздвигая  сильной   грудью  этот  подлесок,  отчего  и
происходил дивный шорох, пробудивший  меня, мчался  в  сторону  почему-то не
леса, а дома чем-то вспугнутый и обезумевший лось. Не такой уж я  знаток, не
охотник, но  был  он явно молод, хотя и достиг  вполне взрослого размера. Он
мчался, раздвигая лесок, как траву,  и безумие его взгляда было видно даже с
многоэтажной высоты... или мощные его  ноги  так шли вразнотык и наобум, что
казалось, что он ничего не видит перед собой? Над лесным горизонтом краснело
солнце  ровно  на  том  уровне,  как  вчера,  когда  я больше уже ничего  не
помнил... Тот же ли это был закат, новый ли восход, следующий ли закат?.. На
запад  я смотрю или  на восток?.. Но сада  яблоневого передо мной не было, и
можно было предположить,  что  я смотрю в противоположную все-таки  сторону,
если  вспомнить, что окончательный дом, где нас "очень ждали", был  тогда  в
саду перед нами... Тогда получается восход! Особым, неизъяснимым перламутром
еще лишь начинало вспыхивать, подернутое, это прекрасное все...  Значит, я в
доме  Павла  Петровича! Ужас,  который нельзя объяснить  похмельем,  охватил
меня. Лось промчался на меня и скрылся из глаз моих. Я отлепил лоб от стекла
и бесшумно, в носочках, последовал на рекогносцировку.
     Квартира была однокомнатная.  Тихо приотворив дверь, я  застал комнату,
столь  же,  как  и  кухня,  пустую.  Только  стены были  увешаны бесконечным
количеством  пейзажей. Подойдя поближе к одному  из  них, я не без изумления
признал  в нем тот самый, с которого все и началось. И на соседнем. И на еще
соседнем... На всех  полотнах был  один  и тот же  пейзаж. Облетали  листья,
закатывалось и  восходило солнце, покрывал все  снег, набегали тучи,  и  лил
дождь, и даже в ночном мраке с одинокой звездой угадывались его черты... Все
тот же пейзаж, все  из той же точки. При всем сочувствии не мог бы я назвать
все это сносной живописью, или, что тоже возможно, я ничего  не понимал.  Но
ничего  от духа Павла Петровича,  два дня  трепавшего мою  утлую  лодочку по
своим валам,  я в  этих картинах не увидел. Но особенно в двух неудачных  --
непонятная размытая  тень, серое расплывчатое пятно  неоправданно висело как
раз  над той  точкой, из  которой  он этот пейзаж писал...  Нос!  -- наконец
догадался я. Нос  это был. Тот самый, про который он мне объяснял, насколько
он в пейзаже не нужен. Осмотрев,  я повернулся выйти из комнаты и  тут, чуть
не вскрикнув, увидев Павла Петровича...
     В углу за дверью прямо на  полу простирался широкий  матрас; около него
на коленях  -- Павел Петрович,  осторожно  уронив  на  краешек  матраса свою
голову,  а  на  самом  матрасе --  я сразу не понял что... что-то  непомерно
большое и круглое  было прикрыто  простыней. И там, вдали,  в  углу, у самой
стенки,  за дюной  простыни,  разглядел я  женское  лицо.  Позы  обоих  были
настолько безжизненны,  что ужас обуял меня, и те самые  только в литературе
встречающиеся волосы зашевелились, как черви, на моей пропитой голове. Комар
сидел на ее лбу, его  вздувшееся брюшко отдельно алело, по чему можно судить
было, что рассвело окончательно. Мог ли комар сосать мертвую? Еще  теплую?..
И тут я разглядел  и бьющуюся на виске жилку, а затем и мер-ко задышала гора
под простыней, и Павел Петрович чуть слышно посапывал... Непомерное ощущение
счастья  переполнило  меня. Я глядел и  глядел на  это безбрежное беременное
лицо, пейзаж степной и вольный, в  котором нас уже нет, древний, как курган,
и  юный,  как  полевой  цвет...  И  успокоенное  и  мяконькое  личико  Павла
Петровича...  И  на  обоих  следы слез прошедшего ночью  быстрого  грозового
ливня... Тихо, на цыпочках, вышел я из квартиры, дверь была открыта, и замок
болтался на последнем винте бесполезный... и никого еще  не  было на  улице,
лишь  с  чьей-то  лоджии  прокричал  петух,  и,  чуть  подумав,  ответил ему
другой... Тут только я заметил, что я в носках, но за  туфлями решительно не
вернулся, а направился в сторону предполагаемой трассы ловить машину и ехать
туда, где меня ждало свое объяснение.
     Я мог бы отыскать по  памяти дом  Павла Петровича или, еще  точнее, мог
назначить  ему  свидание в точке его  пейзажа...  Непобедимый страх сковывал
меня каждый раз при одной мысли об этом. Даже. в  милицию вернуться (книга у
меня уже была) я не так опасался, хотя тоже так и не пошел. Так что памятный
ключ от храма  по-прежнему там и я в него по-прежнему не вхож. Прошло немало
лет,  многое произошло. То ли я ушел из дома, то ли  от меня ушла жена, но и
не вернулась невеста. И хотя Павла Петровича  я больше не встречал,  но  все
сказанное им  в  те  кромешные дни, когда  я  провалился  в его  люк, хотя и
напрочь забытое, видно, ушло на самое дно, или, как теперь говорят,  залегло
в подсознании, и время от времени, а главное, ни с того  ни с сего всплывает
на  поверхность  в виде  потрясающих,  прежде всего самого  меня,  озарений;
некоторое недолгое  время, сокрушенный и возвеличенный мыслью, кажущейся мне
самому моей, "получаю я награду свою", самодовольствуя, но тут же и выгребаю
всю награду,  внезапно  поняв,  что  и  она не моя, моя мысль, а  тогдашняя,
павлопетровичева... и тогда--то огурец, как крокодил, всплывет в моем мозгу,
то завертится  азартный стиральный  таз,  то  забьет копытом  гимнастический
конь, то пузо Фудзиямой застит  взор,  то вспыхнет в мозгу электросварка, то
нос  Павла Петровича вспомнится на  фоне... Времена года  бегут, как на  его
пейзажах, означая мои годы, мысль прикипает к мысли, и пусть и  не моя, но я
ее уже вторично не забываю... На Сезанна с тех пор не могу спокойно смотреть
-- все боюсь, что не понимаю  его  до  конца... И,  натыкаясь  на чье-нибудь
великолепное откровение -- непременно о судьбе, непременно о  боге, душе или
родине, -- пугаюсь тут же, как восхищаюсь, потому что Павел Петрович, кабы я
мог его вполне воспроизвести, говорил совсем не хуже, а чуть ли  и не  лучше
почти то же, что и наши пророки, -- мне вот самому так и говорил.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0437 сек.