Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Андрей Битов. - Человек в пейзаже

Скачать Андрей Битов. - Человек в пейзаже

     Я  разозлился.  И  именно  на   этот  рисующий  пень.  Он  заткнул  мне
единственную  точку  зрения.   Пейзаж  из-под  его   кисти   совершенно   не
соответствовал единственности, избранности положения. Нелады с цветом...  Он
шел из левого  верхнего угла холста -- по-видимому, по диагонали -- в правый
нижний. Синий лес слева вверху,  серебряная подкова речной излучины посреди;
в правом  нижнем углу, невидимый себе, зацепившись, прилипшим волоском сидел
уже  сам  живописец.  Правый верхний  угол  пустел  для  неба,  еще никак не
прорисованного,  ни облаком, ни  крестом, ни  птицей  не осененного. В левом
нижнем темнело расплывчатое поле зрения. Я оглянулся через левое плечо.  Это
было неоправданно, будто он мог написать  что-нибудь  из того, что у него за
спиной, будто, оглянувшись,  я мог увидеть самого себя... Там из кучи мусора
произрастал устрашающе напряженный фаллос петрова креста. Я содрогнулся. Это
тоже был взгляд. Надо же, чтобы этот моховик с мольбертом именно так на меня
посмотрел. Как она! Ее не было. Он -- был.
     Он уже знал о моем существовании, хотя и  не  оборачивался больше. Я до
него  дошел. Нить, натянутая  между ним  и  пейзажем,  ослабла  и  провисла.
Неустойчивая,  вдохновенная   его  фигура,  цеплявшаяся   за  угол   холста,
успокоилась и  осела. Стульчик стоял устойчиво, плечи повисли покойно, кисть
увязла  в  палитре. Был  тот  последний, вечерний  час, когда небо  еще  раз
светлеет, как та свеча, что вспыхивает перед тем, как погаснуть. На холсте у
него уже смеркалось.  Он напоминал рыболова,  у  которого  не  клевало целый
день,  но  именно  сейчас он  решил  сматывать  удочки, все  еще  подергивая
поплавок...   Бояться   мне   было    нечего.    Недавняя   чувствительность
уравновешивала наглость.
     -- Я вам не помешал?
     --  Помешал,  помешал! -- живо откликнулся он и с  облегчением  отложил
кисть.
     -- Тогда позвольте...
     -- Позволил, уже позволил.
     -- Спросить, я имел в виду...
     -- И я ничего другого.
     -- Учтите, я профан. То есть, простите...
     -- Я вам охотно верю. Иначе бы вы сразу увидели, что и я профан.
     Его  неоправданная,  на  мой   взгляд,  гордость  обидела  меня.  Но  я
сдержался.
     -- Что же вы молчите? -- напал он. -- Или вам яе нравится?
     Он мне показался ясным: не из тех, кому можно сказать что думаешь.
     -- Нет, что вы. Прекрасный вид.
     -- Вид!.. -- Он пренебрежительно поджал губы.
     -- Я ведь предупредил, что я профан... Вид и пейзаж -- есть разница?
     -- Принципиальная! -- тут  же клюнул  он. --  Вид --  это то,  что и вы
увидите. Пейзаж -- это  то, что увидел я. Вид,  собственно, -- и он взглянул
на картину и вздохнул, -- не может быть написан никогда...
     -- То есть?..
     -- И никем, -- уточнил он гордо. -- Кто написал снежные горы? Или лес?
     -- Шишкин, -- сказал я не раздумывая.
     -- Ну, знаете ли... -- Всем своим видом он дал понять...
     --  Гор я  и  впрямь  удачных не  вспоминаю, -- чуть  поправил  я  свое
положение.
     -- Вот  видите! Разве  можно написать  то, что равно  себе, -- в том же
значении? Кто нарисовал пустыню? Море?
     -- Айвазовский, -- естественно, сказал я.
     -- Ну знаете ли! -- Он был возмущен. -- Скажите:
     Тернер, -- я и то поспорю.
     -- Ну Тернер-то чем плох? -- с апломбом сказал я, не уверенный,  что не
путаю  его с Тенирсом. "Вы имеете в  виду старшего  или младшего?"  -- хотел
блеснуть я, но, к счастью, удержался...  -- А Левитан, Васильев?.. Разве  им
не удавался лес?
     -- Я не такой уж поклонник Левитана... Цвет, знаете ли...--Он осторожно
покосился на собственный холст.-- Тучи, -- сказал он задумчиво.
     Я посмотрел в небо: оно было ясным.
     -- Тучи им удавались, Поле, а не лес. Поле -- это уже море. Чистое небо
им  не  удавалось. -- Он  повторил мой  взгляд в  небо.  --  А  тучи, блики,
отражения...   Оправданный   абстракционизм.   --   Он   поджал   губы.   --
Самовыражение... --  Похоже,  он  презирал  "самовыражение"... -- Нет,  вида
никто  не написал!  То,  что им удавалось в какой-то степени, есть не вид, а
состояние.
     -- Импрессионизм? -- проявил я догадливость.
     -- Если хотите. Преддверия, предчувствия... Пред-верие в лучшем случае.
Но они считали себя объективными, то есть это мы их считаем реалистами... То
есть  я хочу сказать, что  они  всегда оправдывались. Оправдывались, что так
бывает, оправдывались  реальностью  опыта, пусть самой  мимолетной. Их  всех
побеждала фотография, и они с нею боролись.
     -- Ну, качественную разницу между  живописью и фотографией и я знаю, --
несколько обиделся я.
     -- Знаете? Ну-ну... А  я и не  ругал фотографию. Это вам показалось.  У
фотографии заслуга перед живописью первостепенная!
     -- Какая же? -- спросил я, как бы снисходя к его ортодоксальности.
     --  Прямая.  Она  обозначила, чем  живописи  заниматься не следует. Раз
этого  же   можно  достичь  механически,  аппаратом.   Именно  она  породила
импрессионистов.
     -- От противного? -- догадался я.
     --  От  очень противного. Фазан  -- отдельно,  сазан  --  отдельно, как
говорил один замечательный грузинский художник,  Сезанн  -- отдельно... -- И
облачко восхищения и скорби подернуло его чело.
     -- Что же нам породило кино? -- усмехнулся я.
     --  А это уж  не моя компетенция. Может, следовало бы прекратить писать
романы, а?
     -- Ну романы-то тут при чем?
     -- Вам  виднее. Я хотел  сказать, что  пейзажист лишь индивидуализирует
вид. Он не способен его отразить,  он способен  лишь отразиться в нем. Вид и
индивид -- один корень?
     -- Нет, -- ответил я, в твердость свою вкладывая и Шишкина,  и Тенирса,
и фотографию.
     -- А подходит... Я имел  не  только это в виду...  Видите, опять вид?..
Пейзажист индивидуализирует  вид  не  в том  только смысле,  что вносит свое
видение и свою индивидуальность... а в том, что и сам вид, зафиксированный в
пейзаже, должен  или  вынужден стать частным по отношению  к самому же себе,
замереть   поневоле,   приобрести   выражение:  освещение,   ветер,   прочие
метеоусловия...  Хм, --  удивился он,  -- вот  поворот! Ровно наоборот --  в
портрете.  В  портрете -- писать состояние модели  ровно  по вкусу  Шишкину.
Нелепо было  бы писать  портрет взбешенного, или рыдающего,  или  хохочущего
человека.
     -- Разве не хохочет запорожец у Репина?
     -- Я и говорю. Это частность. Это жанр в лучшем случае. Это характер, а
не  портрет. Портрет  -- это обобщение, сущность, ну, внутреннее  состояние.
Пейзаж  обобщенным быть  не  может.  Кто вы, чтобы претендовать на понимание
внутреннего состояния  моря  или  горы? Вот вы говорите:  Шишкин. Он  и есть
доказательство. Пейзажа  как портрета вида  не существует.  Нарисовал Шишкин
портрет дерева?..
     Какая-то не оправданная для  меня скорбь прорезала его чело.  Бороденка
его дрогнула.
     -- Что с вами?
     -- Сезанн... -- сказал он так, как говорят по больной зуб.
     -- Что Сезанн?
     -- Потом, потом...  -- отмахнулся  он так,  будто  "сейчас  пройдет". С
тоской взглянул на мольберт. -- Не получится уже...
     --  Что  вы,  что  вы!..  --  попытался я.  --  Очень  мило.  Вы  нашли
единственную, по-моему, точку.
     -- Вы ее тоже нашли...
     -- Ну, это не такая моя заслуга.
     -- Вот видите,  вы совсем не так мало  понимаете, как говорите... -- Он
быстровато взглянул на меня взором и мутным  и лукавым и, пересилив  себя, с
прищуром метра заставил нанести невнятный мазочек -- табуретка под ним сразу
покачнулась, но он устоял.
     Польщенный, я таки начал со льстивостью ученика:
     -- Почему именно в таком вы решили формате?.. Меня всегда занимало...
     -- Окно.  Это такое окно.  Живопись,  по-моему, это окно. Или  зеркало.
Зеркало -- это ведь  тоже окно. Окно сквозь стену -- в мир.  Так  ей потом и
висеть -- на стене.
     -- Понимаю,  --  сказал  я,  не  до  конца  поняв.  --  Холст,  формат,
перспектива, взгляд.  Рамка  видоискателя... Выбор точки... Но вот  точка на
холсте... с которой вы начали его заполнять... где она и почему?
     -- Заполнять... --  брезгливо  поежился пейзажист. --  Скажите  еще  --
рисовать!
     --  Ладно,  -- сказал  я, тоже злясь, -- писать. Вы можете  указать мне
точно, в какой точке вы начали писать этот холст?
     --  Это сложный вопрос. Все  зависит от натуры. Птицу,  например,  надо
писать с клюва.
     -- Какую птицу?
     -- Ну вообще...
     -- А вот здесь? -- Я ткнул в его холст.
     -- Уже не вышло, -- уклонился он.
     -- Почему же  не вышло!  -- Опять надо было щадить  его  самолюбие!  --
Очень даже.
     -- Потому  и  не вышло, что не оттуда начал! -- зло сказал  он,  снимая
холст.
     -- Отсюда? -- Я ткнул пальцем в сторону реки.
     -- Угадали...  --  Сквозь его седоватый бурелом  проступила краска.  --
Угадали! Я  вовсе  не художник!  Я  на это не претендую! Я  не  за  тем сюда
хожу!..
     -- За чем же?
     -- Вам этого не понять.
     --  Вы слишком строги, -- обиделся я, -- и к себе и ко мне.  По-вашему,
вообще ничего нарисовать невозможно: ни пейзаж, ни портрет... А натюрморт?
     -- Вот  его можно! --  ни с того  ни с сего возликовал он, будто тут же
собрался, оставив пейзаж, взяться за натюрморт. -- Вы сами не понимаете, как
вы  правы!  Портрет тоже можно... Но  --  единицы! гении! Леонарды! Животное
кто-нибудь написал? -- выпалил он в меня.
     -- Птицу -- с клюва, -- процитировал я.
     -- Птица  -- существо удаленное...  -- непонятно сказал  он. -- Возьмем
зверя. Никто! Разве что Дюрер носорога. Так он рисовал его по  клеточкам. На
этот раз не писал, а  -- рисовал.  Это был первый носорог  в Германии, может
быть, в Европе. Дюрер был поражен.  Не как гений, а  как нормальный человек.
Вот поражен-ность-то у него и вышла. А какой был рисовальщик!
     Какие  тогда  были  рисовальщики!..  Любой  экспедиционный  художник...
Иногда  мне кажется,  что  только  они  и  художники...  Которые  ничего  не
хотели... -- Он забор-мотался и забыл про меня.
     -- Дюрер, -- сказал я, -- нарисовал зверя?
     -- О да! Он хотел лишь зафиксировать. Он отнесся к линии как к букве. А
вышел гениальный апокалипсический зверь!
     -- Не  противоречите  ли?  --  вкрадывался я. -- Только что  зверя было
невозможно нарисовать.
     -- Нимало! --  ликовал он, радостно складывая свой скарб. -- Нарисовать
можно.  Написать  нельзя.  Невозможно.  Поэтому,  кстати,  живопись и  стала
искусством.
     -- Но ведь рисуют же!
     -- А вы не писатель, случайно?
     -- Случайно, -- был я вынужден.
     -- Так вот. Я вам скажу: пишут же?..
     -- Не хотите ли вы сказать... не можем ли мы заключить... что  то, чему
можно научиться, не есть искусство?
     -- Вот видите.
     -- А если учиться, учиться и учиться? -- обрадовался я.
     -- Недостаточно.
     -- А если работать, работать и работать?
     -- Того меньше.
     -- А если просто вдруг... ни с того ни с сего... как бы понять...
     -- Вдохновиться?
     -- Ну.
     -- О да! -- возликовал он. -- Может быть... -- вздохнул он.  -- На один
раз.
     -- Так как же быть?
     -- Бог знает.
     -- И все?
     -- А вам мало?
     -- Мне -- много.
     Мы рассмеялись и вместе спустились в овраг.
     -- Вот вы говорите -- гений... -- сказал он, хотя я этого не говорил. Я
уже перешел  дощечку,  а он еще  нет. В  овраге  была уже ночь и затеплились
гнилушки. Из  глубины  его  оволосения тускло и  смело сверкал  вдохновенный
взгляд.  --  Гении  все  мадонну  с  младенцем писали.  Мадонна  получалась,
младенец -- никогда. Замечали?  О,  это такая тайна! Вы  сразу не поймете...
Гений нам кажется особенно воплотившимся человеком. Мол,  обычный человек не
сумел, а он -- на сто процентов... Дудки! (С чего это он так вскипятился?..)
Гений  есть максимально  неудавшееся  воплощение! С его, естественно,  точки
зрения, а не с нашей. Ни по вертикали, ни по горизонтали. То, что у гения за
спиной  (а  ведь  гений-божество  так и  помещается  -- за  спиной...), есть
безмерная диспропорция по  отношению к так  называемому выходу... (Знаете, в
столовых в меню пишут "выход"... мяса в котлете?) То, чем мы восхищены, есть
для гения полная  неудовлетворенность и несчастье. Он-то  знает сколько! Вот
настолько он и воплощен, насколько получился у него младенец. Если гения, не
дай   бог,   признают   при   жизни,   его   убивают,  лишив  именно   этого
неудовлетворения.  Впрочем,   чаще   их   просто  распинают.   Так   гораздо
рациональнее,   все  достается  людям,   включая  и  лестпость   нашего  ими
восхищения...
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0434 сек.