Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Андрей Битов. - Человек в пейзаже

Скачать Андрей Битов. - Человек в пейзаже

      Что Павел  Петрович сбежал, вызывало во мне смешанное чувство:  с одной
стороны, я был, конечно, за него рад; с другой -- он меня этим очень удивил,
такой  своей способностью;  с третьей... "Адам, Каин, Авель..." -- думал я и
усмехнулся не без горечи.
     -- Взгляни, -- сказал мой, протягивая ключ коллеге.
     -- М-да, -- протянул тот. -- Откуда такой?
     -- Не говорит, -- доложил мой, -- и паспорта нет.
     -- Так ясно, -- сказал тот, -- без прописки, значит. Я было вскипел, но
мой поддержал:
     -- Говорит, что прописан в Аптекарском переулке.
     -- Где это?
     -- У трех вокзалов, -- сказал я.
     -- Ну, у трех вокзалов вы все прописаны... -- засмеялись они вдвоем. --
А друг твой что, тоже там прописан?
     -- Да не друг он мне...
     -- Что, впервые видишь?
     -- Впервые вижу.
     -- Чего же в обнимку шли?
     -- По дороге было.
     -- На три вокзала?
     -- Да нет, до трассы. Я тут заблудился, а он сказал, что покажет.
     -- А ведь не простачок, а? -- поощрительно кивнул тот моему.
     -- Это да, -- согласился мой.
     -- Заблудился, видишь ли. А где ты заблудился-то, хоть знаешь?
     Вот это был вопрос! Это он меня взял. Этого я  совершенно не  знал, где
я.
     -- Откуда хоть идешь, скажи, -- подсказал  мне мой, словно и впрямь был
на моей стороне.
     -- Из монастыря.
     -- Из монастыря?! А что ты там делал?
     -- Причащался.
     -- Все ясно, -- сказал тот. -- Что мы стоим? Поехали.
     ...Можете мне не поверить, но меня в конце  концов отпустили. Не ожидал
я от них, но еще меньше ожидал от себя.
     Проснулся  я,  сидя  на  обычном  канцелярском  стуле,  в помещении, до
странности  не  напоминавшем  камеру.  Это  был такой  загончик,  в  котором
содержат  некрупных  животных, вроде кроликов  или в крайнем случае лисиц...
Сквозь проволочную  стенку,  отделявшую меня от  дежурки,  видел  я  мирного
милиционера,  дремавшего на посту. А вот обок со мной помещался на таком  же
стуле человек, которого никак нельзя было бы здесь ожидать: солидняк. Он был
в  драгоценном на вид пальто с бобровым,  как  мне показалось, воротником; в
каракулевом пирожке, оттенявшем благороднейший бобрик  седых волос; в тонких
золотых  очках,  свирепо посверкивающих...  и  он  спал,  оперев выбритейший
массивный  подбородок на набалдашник  (слоновой кости!)  столь  же массивной
трости.
     -- Проснулся? -- услышал я добрый голос милиционера. -- Выходи.
     И он отпер сетчатую дверь в нашей клетке.
     -- Выходи, не бойся, мы ничего против тебя не имеем... (В жизни со мной
так не разговаривали!) Как раз майор  пришел, сейчас тебя  отпустим... Сиди,
сиди. Тебя не касается! -- грозно  прикрикнул он  на шевельнувшегося за мной
сановного соседа, -- Ты у  меня еще посидишь! -- Два "и"  в  последнем слове
прозвучали у него тоненько, как у комарика.
     Образцовый  и   показательный,  выпорхнул  я  из  камеры,  как  птичка,
осуждающе посмотрев на моего,  теперь  уже бывшего, коллегу... Протрезвел я,
конечно, сам удивляюсь как. Правда, разило от меня!.. Майор, чисто выбритый,
образцовый, со спортивным румянцем  на подтянутых  скулах  и университетским
ромбиком в петлице, брезгливо  попросил меня  не подходить к нему и говорить
на расстоянии. Все-то я ему  сумел объяснить... За что  я  люблю кино -- так
это  за  то, чтобы в  милиции сказать, что я  в нем  работаю. Тут,  конечно,
начинаются вопросы, на которые я могу ответить, то есть вопросы, переходящие
в разговор, переходящий  в беседу.  Не  то  чтобы майор  видел хоть  одну из
снятых по моим сценариям картин, но  удостоверение-то,  хоть и не паспорт, у
меня  было. И  адрес  мой подтвердился и  ФИО. И  не  дрался  я, не  пел, не
матерился,  не оказал сопротивления. И  в монастыре, как оказалось, был я  в
гостях у друзей-художников, а художники, известное дело, сами понимаете... И
запах у  меня такой,  просто несчастье мое  -- пищеварение такое или печень:
выпьешь на грош -- разишь на рубль.
     -- Что ж вы здоровье-то не бережете, раз так? -- напутствует майор.
     -- Да не могу сказать, чтобы часто злоупотреблял-то, -- сокрушаюсь я на
голубом глазу.
     -- Что ж они вас не проводили-то?
     -- Да. набрались  как  поросята,  --  осуждающе; говорю я,, -- я-то  не
вровень с ними пил.
     Ключ же, оказалось,  я нашел в. деревне (отдельно разговор о деревне --
где, в  ка-кой  области,  оказались  почти земляки...),  ржавый-ржавый;  вот
ребята мне его а отреставрировали, я его на стенку повешу.
     --  Вот  ключик-то  у  нас  и  оставьте...  А  Голсуорси,  что  обещали
попробовать достать  (уж  больно  жена;  им  увлекается),  когда  достанете,
зайдете к нам, я вам и верну...
     И   телефончик  даже  записал,  выдернув  листок,  из  прошедших,  дней
календаря.
     И я настолько  воспрял, что. даже спросил, что натворил  мой вельможный
сокамерник.
     -- И не спрашивайте! -- презрительно отмахнулся майор.
     А было  уже утро, и не самое  даже раннее.  Солнце  грело.  Небо синее.
Господи! Какое же это счастье! Выйти из  КПЗ, выйти сухим, выйти на  воздух,
на  свободу, да еще и погода! Чувствовал себя даже молодо и свежо, будто  не
зашел вчера за литр,  а возвращаюсь себе с  утреннего бассейна или корта. Не
то что вспоминать --  подумать во вчерашнюю сторону омерзительно  и страшно.
Чем  я  жив,  отчего единственно все  еще  считаю себя  неконченым, так  это
ханжеством. Я ведь  как их сумел  убедить? Да только  сам во  все поверив. И
вышел я оттуда  с  полным ощущением, что  справедливость торжествует, и, что
особенно характерно, что именно в моем случае. И тот, с тростью, убедительно
подтвердил это...
     И  только  отделение скрылось  из  виду, только я  окончательно  полной
грудью  вдохнул воздух, убежденный в  том,  что  вчерашнего  фантастического
ужаса  просто  не было, что  все это воспаленный бред, который я, к счастью,
преодолел, победил  и  забыл,  как  меня  решительно  потянули  за  рукав...
Продрогший и осунувшийся, бессонный, стоял передо мною Павел Петрович.
     --  Неужто выпустили? --  озираясь и  шепотом  сказал. --  Вот  уж  был
уверен, что пятнадцать суток -- твои.
     -- А ты как узнал; что я здесь? -- опешил я.
     -- А куда тебя еще могли повезти?..
     -- И ты меня все время, ждал?
     -- После одиннадцати, не ждал бы; К оддннадцат.в приезжает судья...
     -- А сейчас сколько?
     -- А сейчас ровно столько, что откроют магазин *. Пошли!

     *  Отсюда ясно,  что действие происходило до 1 июля  1985  года. (Прим.
автора.)

     Так я был наказан, и опять свыше, за ханжество, только  что  столь меня
преобразившее! И  выходили мы уже из магазина с двумя бутылками, на этот раз
точно портвейна "Кавказ". Причем угощал  опять он, вот что удивительно.  Ибо
целы у него оказались мои пятерки, и вовсе  не покупал он водку у Семиона, а
тот  был ему ее должен... И  вот, щурясь на белый свет,  и ощущая взгляды на
своей  испитой  коже  и  внезапной  щетине,  и  прижимая  к  пузу петарды  с
"Кавказом", будто под танк с ними бросаясь, а вернее под КрАЗы и МАЗы, стоим
мы посреди улицы, задыхаемся, и никак  нам этот поток не  перейти, и уж я-то
точно не знаю, куда дальше, а уже больше совсем не хочу туда, "где нас очень
ждут",  да и ПП будто  сник после ночи...  Ни  тебе  садика, ни  скверика --
кромешный  район:  новостройка,  которая  уже  не новостройка,  а  застройка
пятидесятых.  Слоновые  строения с глухими крепостными подъездами и особыми,
выросшими за эти четверть века старухами на лавочках  у  подъездов... И даже
всюду вхожий Павел Петрович будто наконец  растерялся. Но вы не знаете Павла
Петровича! И я тогда еще не все про него знал... Буквально в двух шагах было
дело,  на них-то он  и прищуривался,  не  от  растерянности,  а для рывка...
Напротив магазина шел ремонт, а вернее, перестройка первого этажа под что-то
такое,  под другой, скорее всего, магазин. Рассыпающаяся звезда сварки и был
наш  ориентир...  Работяга,  накинув  забрало,  варил  некую  конструкцию  в
чернеющем дверном проеме. К нему-то и напра-вился уверенно Павел Петрович, а
я безвольно, уже опять подпав,  за ним. Павел Петрович подошел  к сварщику и
даже  не сказал ему ничего, хотя точно на этот раз это был не Семион, а, как
и  мне, совершенно незнакомый  ему человек, -- не  сказав  ему  ничего, лишь
сказал:  "Дай  пройти". И тот,  совершенно не  матерясь,  а  тут  же входя в
положение, притушил  свою  сварку,  приподнял забрало,  открыв  свое хорошее
рабочее лицо, готовно отошел в сторонку, освободив нам проход  и тоже ничего
не сказав, только сказал: "Только  вы отойдите туда поглубже..." -- мысленно
и моментально продолжал фразу; "...чтобы вас не увидели", -- но опять был не
прав,  потому  что  окончание фразы было другое: "...чтобы я вас не слепил".
"Отойдите в  сторонку, чтобы  я  вас  не слепил" -- не меньшим счастьем, чем
утро, встретившее  меня за  порогом  милиции,  одарила  меня  эта фраза!  Мы
прошли,  и  он,  впрямь  не  провожая  нас  взглядом,  ничем  нас  более  не
напутствуя, продолжил прерванную работу.
     В  глубине  пустого темного  зала,  наверно  будущего  магазина, стояли
строительные козлы;  на  них-то  Павел  Петрович  и расположил  --  и  опять
уютнейше! -- наше достояние. Рабочий (не хочется называть этого благородного
человека работягой) сверкал в единственном светлом  на все помещение проеме,
и мы молча выпили по первому  стакану  и  молча  подождали  довольно  быстро
пришедшего обновления наших организмов, и стало хорошо, опять хорошо и снова
хорошо,  и  мне  показалось,  что  рабочий  защищает нас,  отстреливаясь, от
нехорошего, недоброжелательного к нам мира...
     --  Хочешь,  совсем  честно тебе скажу,  --  сказал  Павел  Петрович  и
посмотрел на меня так грустно, что я не понял.
     Но  я  был настолько снисходителен  к  нему  ввиду  такого благородства
нашего рабочего, нашего защитника, нашего пулеметчика...  что  уже как бы не
помнил  (хотя  на самом  деле  помнил)  его  ночного  предательства,  я  был
снисходителен и не  хотел слышать его оправданий, унижающего его лганья, и я
сказал, любуясь моим рабочим:
     -- Что ж ты ему-то не предложил, а?
     -- Он не будет, -- ясно ответил Павел Петрович.
     -- Почему же не будет?
     -- Потому что в обеденный перерыв будет.
     -- Ты с ним знаком?
     -- Откуда?.. В первый раз вижу. Так хочешь, я тебе скажу?
     -- Ну? -- спросил я недовольно, все еще не пережив  своего героического
поведения в милиции.
     -- Честно говоря, я ужасно струхнул, поэтому тебя и бросил.
     Нет, я еще не знал этого человека! Он никак  не мог смириться с мыслью,
что предал меня. Нет, он не предал. У него как бы не было  выбора. По целому
ряду обстоятельств, о  которых  он  мне  когда-нибудь расскажет, он не  имел
права рисковать,  С другой стороны, я должен был понять, что я у него на всю
жизнь  и должен положиться на него как  на себя. Но если бы я знал все, если
бы  имел  хоть какое-нибудь представление о  том, что ему пришлось  за жизнь
пережить...
 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0938 сек.