Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Детективы

Александр Козачинский. - Зеленый фургон.

Скачать Александр Козачинский. - Зеленый фургон.

Зима 1931 года была в Гаграх необычайно суровой.

Весь декабрь шел дождь; в январе повалил снег. Это был очень странный снег,
хотя так, по-видимому, и должен был выглядеть субтропический снегопад.
Огромные, величиной с черешню, снежинки, нарядные, как елочные украшения,
медленно опускались в неподвижном воздухе, и это медленное, монотонное
падение не прекращалось ни на минуту в течение шести недель. Листья пальм
не выдерживали тяжести непривычного снежного груза и ломались. Розы,
которым полагалось цвести в это время, распускали свои лепестки над снежной
пеленой, как лишайники севера. Так, наверное, выглядели тропические леса
Европы в начале ледникового периода.

Всю зиму по Черному морю гулял шторм. На узкую полоску гагринской земли
обрушивались огромные, молчаливые волны. Они двигались медленно, длинными
правильными шеренгами, на очень большом расстоянии друг от друга, неся на
своих гребнях толстых морских птиц. Споткнувшись о берег, валы
опрокидывались, а птицы, исчезнув на миг, появлялись на гребне следующей
волны. Ровный гул моря не умолкал много недель и уже не воспринимался как
шум; прибой казался беззвучным, как снегопад.

Однако Гагры лишились не только тепла, солнечного блеска и благоухания
цветущих садов, но также и электрического освещения. Гагринская
гидростанция, равная по мощности мотоциклету, приводилась в действие
водопадом, свергавшимся с отвесного склона Жоэкварского ущелья. Это был
небольшой водопад; он мог бы весь, до последней капли, уместиться в
обыкновенной водосточной трубе. Но декабрьские ливни превратили тощую струю
в мощный поток, и гидростанция захлебнулась в нем; январские морозы сковали
поток, и гидростанция осталась совсем без воды.

На фоне этих странных и грозных явлений особенно зловеще выглядела гибель
духана "Саламандра". В старой гагринской крепости друг против друга
расположились два конкурирующих артельных духана: "Феникс" и "Саламандра".
Темной январской ночью, когда шторм бушевал с особенной силой,
"Саламандра", к великой радости "Феникса", сгорела. Духан сгорел со всеми
скорпионами, жившими в трещинах крепостной стены. Они были гордостью
духана; каждый посетитель, осветив щели спичкой, мог любоваться
скорпионами, которые настолько привыкли к аромату шашлыков, запаху красного
вина и веселью гостей, что превратились в совершенно безобидных насекомых,
вроде сверчков или шелковичных червей. Мрак и пламя скрыли от глаз картину
гибели скорпионов, но говорят, что все они, согласно обычаю, покончили
самоубийством, ужалив себя в голову и проклиная обманчивое название духана,
которому доверились. В Гаграх и сейчас охотно рассказывают об этом событии.

Но гибель "Саламандры" не была последним звеном в цепи несчастий. Большая
гора обрушилась на автомобильную дорогу к северу от Гагр, а дорога на юг,
размытая дождями, сползла в море. И ни один пароход из-за шторма не
останавливался на открытом гагринском рейде. Городок, засыпанный снегом,
скованный стужей и погруженный в темноту, оказался отрезанным от всего
мира. Множество людей, собиравшихся провести в Гаграх месяц отдыха,
остались здесь на невольную зимовку. Они бродили по засыпанному снегом
гагринскому парку в тюбетейках и макинтошах, подобно доисторическим людям,
которые зябли в своих демисезонных шкурах среди надвинувшихся отовсюду
ледников.

Если бы не морозы, штормы и обвалы, литературный клуб в бывшем замке принца
Ольденбургского, вероятно, никогда бы не возник. Всем, бывавшим в Гаграх,
знаком вид этого здания, эффектно прилепившегося к почти отвесному склону
горы, построенного из камня, но в том прихотливом и затейливом стиле,
который характерен для архитектуры деревянной. Бывшее жилье принца не
поражало внутри ни роскошью, ни комфортом; в наши дни никому не пришло бы в
голову назвать подобное здание "дворцом". Впрочем, во всех комнатах принц
поставил нарядные камины, украшенные разноцветными изразцами. У одного из
этих каминов и собирались члены литературного клуба, обязанного своим
зарождением разбушевавшимся стихиям и прежде всего стихии скуки.

От скуки страдали все жители санатория, кроме, разумеется, шахматистов.
Садясь за доски с утра, они наносили друг другу последние удары уже в
полной темноте. Придя после многочасовых усилий, к ладейному эндшпилю, не
замечая темноты, а может быть, и пользуясь ею, они ощупью старались загнать
друг друга в матовую сеть. Не унывали и фотолюбители, с редким упорством
снимавшие в течение всего срока пленения один и тот же цветущий розовый
куст, полузасыпанный снегом. Тем же, кто был свободен от этих увлечений,
было плохо. Все надоело, хотелось домой. Казенные пижамы скрипучего
желто-зеленого цвета, "мертвый" час, вдохи и выдохи на утренней зарядке,
добрые няни, снующие по коридорам с грелками и клизмами, кровати с сетками,
чувствительными, как сейсмограф, и шумными, как камнедробилки, надпись на
дверях поликлиники, извещающая о том, что "рентгеновские лучи работают по
четным и нечетным числам", - все то, что вначале радовало, казалось
приятным, удобным, забавным, сейчас оставляло сердца холодными, раздражало,
выводило из себя. Дошло до того, что никто уже не хотел взвешиваться на
зыбких медицинских весах в докторском кабинете.

Кое-кто из больных уже поговаривал о том, чтобы "тюкнуть" по маленькой. А
нескольких диетиков главврач застиг внизу, в крепости, в духане "Феникс",
где диетики пожирали чебуреки, запивая их "Букетом Абхазии",

Вот в какой обстановке зародился литературный клуб у зеленого камина в
палате номер семь. Сначала здесь занимались только игрой в отгадывание
знаменитостей и разложением слов. Потом стали рассказывать разные истории,
преимущественно страшные. Однажды кто-то предложил не рассказывать их, а
записывать.

Ничего нет легче, чем убедить человека заняться сочинительством. Как
некогда в каждом краманьонце жил художник, так в каждом современном
человеке дремлет писатель. Когда человек начинает скучать, достаточно
легкого толчка, чтобы писатель вырвался наружу.

Чтения происходили по вечерам. В зеленом камине сердито шипели и плевались
сырые поленья. Красноватый свет керосиновой лампы освещал пространство
перед камином, оставляя углы палаты темными. Члены клуба занимали свои
постоянные места. Слева садился почтенный хлебопек Пфайфер, обратив к огню
свое доброе лицо старухи. Рядом с ним устраивался военный интендант
Сдобнов, всегда докрасна выбритый, в пижаме и сапогах. Еще дальше
располагалась на кургузом диванчике женщина-врач Нечестивцева. Председатель
клуба Патрикеев устраивался на двух чурбанчиках, поставленных на торцы. Как
литератор он был освобожден от писания рассказов, но зато ему было поручено
топить камин и следить за угольками, падающими на паркет. В углу на кровати
сидел закадычный друг Патрикеева - доктор Бойченко, человек тихий,
серьезный, ленинградского воспитания. Рядом с ним, на другой койке, лежал,
просунув вишневые ботинки меж прутьев кровати, юрисконсульт Котик, жгучий
брюнет с коричневыми белками и волнистыми усами Мопассана.

Девиз клуба, сочиненный Патрикеевым, гласил: "В каждой жизни есть по
крайней мере один интересный сюжет". Поэтому авторам разрешалось брать
сюжеты только из собственной жизни. А так как жизни у всех были совершенно
непохожие, то все написанное оказывалось неожиданным и интересным. Все
предполагали, что старичок Пфайфер, знаменитый специалист-хлебопек, напишет
о пекарнях. Но он написал рассказ "Как я заболел мокрым плевритом".

Надо сказать, что членам клуба льстило знакомство с известным писателем.
Оно возвышало их над обитателями других палат, рядовыми шахматистами,
фотолюбителями и разлагателями слов. Сколь ни мелок этот мотив, мы не можем
умолчать о нем. Возможно, что старик Пфайфер был более знаменит среди
хлебопеков, чем Патрикеев среди писателей, но о Патрикееве знали очень
многие, а о Пфайфере знали только хлебопеки. Иначе и быть не могло, ибо
Пфайфер не ставил своего имени на хлебах, как Патрикеев на романах, хотя
последние, быть может, и не были лучше выпечены, чем изделия доброго
хлебопека.

Патрикеев и его скромный друг доктор были неразлучны: если один отправлялся
любоваться прибоем или смотреть на розовый куст, засыпанный снегом, за ним
сейчас же отправлялся и другой. Истоки их дружбы никому не были известны;
чувство ревности подсказывало членам клуба единственное объяснение: великие
люди нередко обременены всякими друзьями детства, бывшими соучениками,
соседями по парте, ныне провинциальными бухгалтерами или лекпомами, не
замечающими той пропасти, которая образовалась между ними и их знаменитыми
сверстниками.

Было известно, что живут они в разных городах: Бойченко - в Ленинграде,
Патрикеев - в Москве, но отпуск всегда проводят вместе. Это
свидетельствовало о том, что дружба их отличалась пылкостью, свойственной
юности, но редко наблюдаемой среди людей, которым перевалило за тридцать.
Ни Патрикеев, ни Бойченко не были, однако, коренными жителями северных
столиц. В их речи звучал тот неистребимый южный акцент, который позволяет
безошибочно узнавать бывшего одессита в толпе ленинградцев и москвичей.

Дела клуба шли прекрасно, но однажды его ревностные члены были возмущены
доктором Бойченко, который заявил, что ему не о чем писать. Особенно
кипятились старичок Пфайфер и Нечестивцева, с большим успехом прочитавшая
накануне новеллу, насыщенную интимной лирикой. Никакие уговоры не
подействовали бы на застенчивого и упрямого доктора, если бы не вмешался
его друг Патрикеев.

- Не верьте ему, - объявил председатель клуба, - у него больше сюжетов, чем
у любого из нас. Володя, - обратился Патрикеев к приятелю, - почему бы тебе
не написать о зеленом фургоне?

Через несколько дней Владимир Степанович Бойченко занял место по правую
сторону камина и приступил к чтению своего рассказа.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0782 сек.