Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Пер Лагерквист. - Улыбка вечности

Скачать Пер Лагерквист. - Улыбка вечности

     И вот однажды утром, когда  я  поднял голову  от  работы  и взглянул  в
мутное  от пыли окно моей мастерской, я  увидел  в просвете между  деревьями
сада    идущую   по    дороге    юную   девушку.    Ей   могло   быть    лет
семнадцать-восемнадцать, она  шла с  непокрытой  головой, волосы у нее  были
светлые и  сияли  на солнце,  она шла и со счастливой улыбкой поглядывала по
сторонам. Она явилась передо мной лишь на мгновение, мелькнула и скрылась за
деревьями.
     Я стоял, охваченный каким-то непонятным чувством. Я  забыл про  работу,
стоял и  смотрел  в  окно, но ее там  уже  не было. Остался  образ:  светлые
волосы,  счастливое  лицо,  такое  юное  и гладкое. Она  казалась  мне такой
родной. Я никогда ее прежде не ввдел,  -  я вообще не  видел людей. И все же
мне казалось, будто это моя дочь, уж не знаю почему. Я никогда не жил вместе
ни с одной женщиной. Я, несчастный старик,  согбенный, с дрожащими руками, я
вдруг  почувствовал себя  отцом  этой  девочки.  Волосы  у  нее  были  такие
солнечно-светлые, что солнце, приласкав их, медлило с  ними расстаться. Я не
знал, кто она  такая.  Я знал только, что я  ее люблю. Я  стоял  и смотрел в
окно, ее там уже не было.
     Сделав над собой усилие, взялся я снова за работу. Руки дрожали сильнее
обычного. Никто этого не видел, только я один. Удерживать  в  пальцах мелкие
детали было нелегко, они так и норовили выскользнуть, но я очень старался, я
очень старался, чтоб  все было по-прежнему. Я с силой провел рукой по губам,
чтобы  унять дрожь в пальцах.  Я сказал себе: вот еще - любовь! На свете нет
ничего, достойного любви, ничего. И все встало на свои места, я  выкинул  ее
из головы, я снова  занимался своим делом. Но в последнее время у меня стало
хуже со зрением, и я подошел и стер пыль с окна, чтоб виднее  было работать:
мне подумалось, не пройдет ли она обратно той же дорогой.
     Прошел  целый день. Я упорно работал, в тот  день я  сделал  больше чем
обычно. И только вечером, когда свет уже угасал, она появилась вновь.
     Я снова ее увидел. Она шла и улыбалась, все солнце, что еще оставалось,
сияло в ее волосах. Я застыл у окна и смотрел.
     Когда она скрылась, я крадучись выбрался наружу.  Я шел  через сад, это
было летом, пахло цветами, я пробирался сквозь заросли. Я  вышел  на дорогу,
все здесь  было  такое чужое, незнакомое,  я крадучись последовал за  ней. Я
вошел в  город,  я шел  за  ней на  большом расстоянии, одна улица сменялась
другой, я видел только ее. Она  вошла в  один из домов. Я остался  на улице,
невдалеке. Дети  начали смеяться надо мной,  я забыл снять  фартук. Медленно
побрел я назад, к себе.
     Больше я  не думал о  ней. Я продолжал работать как прежде. За короткое
время  я  совсем состарился, это случилось, когда кончилось лето и наступила
осень. В саду  стали  облетать листья. И  вот однажды вечером,  когда я, как
обычно, стоял склонившись над работой, я почувствовал вдруг какой-то холод и
пустоту  там, где сердце, меня зазнобило,  ноги и руки  стали как ледяные. Я
отложил работу, меня уже всего трясло. Я еле стоял на ногах, мне казалось, я
сейчас умру.  И  такой  страх  на  меня  напал,  я затравленно  огляделся  в
полутемной комнате, освещенной лишь неверным, мигающим  светом единственного
фонаря, за окном завывал ветер и лил дождь, разросшиеся деревья старого сада
хлестали своими голыми ветками по стеклам, нет, я не хотел  умирать здесь, в
одиночестве, я не хотел умирать, только не в одиночестве, только не здесь, в
этой моей одинокой конуре.  Я  шатаясь  выбрался  в сени,  толкнул дверь  на
улицу.  Ветер  чуть  не сбил  меня  с ног, дождь  хлестал  в  лицо. Я собрал
последние силы, я выбрался на дорогу, добрался до города.  На улицах в такую
непогоду не было ни души, один  я. Я кое-как тащился вперед. Я тащился,  еле
переставляя ноги, под дождем,  в темноте.  Я  тащился  к  ее дому,  я  хотел
умереть у нее, у  моего дитяти. Я не мог отыскать дом, я блуждал и  блуждал.
Наконец я нашел его. Я постучал в дверь, никто не отозвался. Я стучал, никто
не отзывался. Я  нащупал дрожащими пальцами замок.  Я хотел  умереть у моего
дитяти, у той, кого я любил. Никто не открыл.
     Я кинулся обратно домой.  Я раздул меха,  я плавил, ковал, обтачивал. Я
делал ключи, все, какие только помнил, а их были тысячи, уже наспупила ночь.
Я орудовал и орудовал напильником,  я же делал это всю жизнь, тысячи ключей.
Я нанизал их на веревку; сгибаясь под их  тяжестью, я выбрался за порог. Тут
я подумал, с какой  стати ей меня любить, какого-то  там  старика,  которому
только и осталось  что умереть; и я вернулся и  взял все деньги, что у  меня
накопились, их оказалось больше, чем я думал, если бы  я отдал ей это,  все,
что  у меня было, она, быть  может,  и позволила бы мне  умереть  возле нее.
Сгибаясь под двойным грузом, я выбрался за порог.
     Ветер подхватил меня, понес вперед. Совсем уже без сил оказался  я у ее
дома.
     Я  ощупал замок, стал пробовать  ключи. Один за другим, один за другом,
ни  один  не  подходил.  Ни  один  не  подходил.  Конечно,  мешала  какая-то
пустяковая неточность в бородке, я-то знал,  что самой малости достаточно, я
это знал. Сердце  у меня замирало. Я дрожал  на дожде и  ветру,  меня тянуло
опуститься на землю. Жизнь моя  подошла к концу,  мне хотелось только лечь и
больше не вставать.  Как  в тумане побрел я снова по улице, стал блуждать по
городу. На улицах  не было ни души, я был  один как  перст. Я пробовал  свои
ключи у каждого дома, я уже не желал слишком многого, я не мечтал  умереть у
моего дитягти, у той, которую я любил. Я мечтал  лишь о  человеке,  о любом,
хоть о ком-то, кто приютил бы меня перед смертью. Я все пробовал и пробовал,
ни один ключ не открывал. На  пороге чужого дома опустился я на ступеньки, и
сердце мое перестало бороться. Там меня и нашли  поутру, в обнимку  со всеми
моими ключами.  Золото пошло прахом. Мне не удалось его подарить, его просто
забрали у меня. А ключи остались, никто на них не позарился.
     Закончив свой рассказ, он погрузился в безмолвие.
     Еще один говорил:
     На склоне горы ютится одно  очень древнее  селение, там  всегда солнце.
Улочки бегут там наверх, к солнцу, стены там белые, дома просто сияют. Там и
жил  я со  своими братьями. Они были  счастливые и добрые, а я был злой и не
знал покоя, все мне чего-то  не хватало. Братья работали в поле  и  только к
вечеру возвращались домой. У  меня  голова  раскалывалась от боли, и не было
мира в моей душе. Я тихо лежал в своем углу и молчал. Они садились за стол и
ели, а я  злился  на них,  сам не  знаю  почему; потом они выходили во двор,
болтали там  и  пели. Один играл на цитре, это было так  красиво, я лежал  и
плакал.  Нет,  то  был не  человеческий  голос,  то  сама  цитра  пела,  так
удивительно, так чудесно.  Со мной они  не заговаривали, я был им противен -
почему?
     Я угасал. Я таял с  каждым  днем. У меня в жизни ничего не было, судьба
меня обделила. И однажды я тайком подсыпал им кое-чего в еду,  и они умерли.
Это  все, что я мог  еще  сделать,  все, что мне оставалось. Это  ничего  не
изменило. Дома по-прежнему сияли на солнце, люди улыбались и были счастливы.
А я таял с каждым днем. Я угасал. Все это я говорю, чтобы спросить - почему?
     Тут заговорил еще один:
     Я гонялся за радостями жизни. Я крал их у других, чтобы присвоить себе,
я хотел стать счастливее всех счастливых.  И никак  не мог насытиться; удача
сопутствовала мне, я хватал направо и налево, я был жаден до радостей жизни,
мне все было  мало, я столько нахватал, что никому  уже, казалось, ничего не
осталось: но страна была большая.
     Состарившись, я стал задумываться, а правильно ли я  все  же поступал и
могу ли я  теперь,  имея  все  то,  что  имею,  назвать  себя  действительно
счастливым.  Засомневавшись,  я стал  упрекать  себя за многое,  что делал в
своей  жизни.  И однажды  я  встретил  человека,  которого  обокрал, он  еле
передвигал ноги, виц у  него был больной и жалкий.  Туг я убедился,  что был
прав. А то бы я был как он. Я осознал свое счастье, которое я украл  себе. Я
был богач. У него же ничего не было.
     Через несколько дней после этой встречи он умер. Говорят, последние его
слова перед смертью были, как, мол, он рад, что умирает.
     Я  тоже довольно скоро после этого умер.  В стране, где мы жили, у меня
были  обширные угодья, в  которых  я  охотился по  осени.  Однажды  утром  я
отправился на охоту один,  хотя мне было уже чуть не восемьдесят. Шел дождь,
в лесу  пахло, как пахнет в лесу осенью.  Я  оступился,  и ружье выстрелило.
Последнее, что я помню, -  я вытер рот рукавом, рукав  был влажный, я  помню
этот запах дождя, это  было последнее,  я до  сих пор  его  помню, и  я  так
счастлив, что я жил.
     Так они сидели и рассказывали о себе.
     Но много было и таких, что ни разу не открыли рта, словно бы их здесь и
не было. Среди них был маленький,  неприметный старичок,  он только сидел  и
слушал других.  У него  было отзывчивое  сердце и живой интерес  к тому, что
рассказывали  другие. Когда же  он  думал  про  свою  собственную жизнь, она
казалась  ему  настолько  серенькой,  какой-то  даже  смехотворной,  что  он
стеснялся  пускаться   в  воспоминания.  Зато  он  внимательно  слушал,  что
рассказывали про  себя  другие,  и  он  как  бы проживал чужую жизнь,  своей
собственной у него как бы и не было. Хотя, конечно, было же что-то  и у него
за душой, просто не могло не быть, что-то такое, что принадлежало только ему
и никому другому. Чаше всего он внушал себе, что его личное и неповторимое и
заключается  как  раз  в  этой  его способности  жить  жизнью других  и  все
понимать, сам же  он ничего собой не представляет.  Но  бывало, что это  его
личное и неповторимое пыталось  заявить о себе и поиному, и он  чувствовал в
душе, как  оно прекрасно и удивительно, но поделиться им с друтми он не мог.
А хотелось бы поделиться.  Осчастливить  других. Ему  хотелось бы вот так же
сидеть и рассказывать о своей  немудреной  жизни,  так  же, как рассказывали
другие, про то, как ему жилось, о чем он думал, что чувствовал, пока жил. Но
всякий раз, как это уже готово было вырваться наружу, он пугался - ведь всем
прочим его существование должно  было показаться до  того уж никчемным, они,
наверное,  сочли бы,  чгго  все это гроша  ломаного  не  стоит, и  стали  бы
смеяться над  ним, стали бы потешаться: а  этого он не хотел, потому что для
него жизнь не  была  никчемной  или  смешной,  даже его  собственная  жизнь.
По-этому  он  только  слушал  других,  сам  же  предпочитал  помалкивать.  В
рассказах других жизнь представала  куда более значительной, чем та, которую
прожил он, и он понимал,  что  незачем ему вылезать со  своим, таким мелким:
так  оно   все  получалось  красивее,   и   жизнь  выглядела   интересной  и
многообразной,  каковой  и  была  в  действительности.  У  всех других  были
какие-нибудь  сильные, богатые переживания, у всех у них что-то расцветало и
давало плоды.  Быть  может, сами  они не  всегда воспринимали это как  нечто
значительное; но он-то чувствовал, знал, что это так. Потому-то он  и слушал
других и был счастлив за них. Те, кто отзывался о жизни плохо, - нет, тем он
не верил. Но столько в них все  же было страсти, столько  глубины было в  их
боли, что  он  и их понимал. Он  жадно  прислушивался к бурному  потоку, что
шумел вдали от него. Ибо сам  он не пережил ничего значительного, не испытал
никаких исключительных, сильных чувств, он просто жил, тихо радуясь.
     В  общественной  уборной под землей сидел он в  своем окошечке,  взимая
плату. За десять эре он выдавал лоскуток  туалетной бумаги - только и всего.
Вот  почему  не хотел он рассказывать о своей жизни, ведь другим  она должна
была показаться такой никчемной, может, даже  смешной. Так он там и просидел
до конца своей жизни. Он нанялся на это  место молодым, не думая задержаться
там надолго, просто чтоб  иметь  какое-то занятие,  пока не  обнаружится его
настоящее  призвание.  Но  со  временем  он  начал  понимать,  что это  тоже
призвание,  что это как раз по нему.  А что в этом плохого? Он  занял место,
которое  все равно  должно  было быть занято;  не он,  так кто-нибудь другой
должен был бы его  занять. Так пусть это будет он. Должность была маленькая,
но он и  сам был не бог весть кто. Обыкновенный, рядовой человек,  а это как
раз и была должность для обыкновенного, рядового человека. Так он рассудил и
прожил жизнь счастливо.
     Хотя он просиживал там у себя под землей с утра до вечера и редко когда
видел дневной  свет,  ему дано  было  уразуметь  жизнь и полюбить ее превыше
всего.  Он понял, что нет в  ней ничего безобразного, напротив, все хорошо и
прекрасно. Что-то более значительно, что-то менее, но все по-своему важно: в
ней  не  бывает  лишнего,  ничего  не  стоящего, ничего, чем  можно было  бы
пренебречь.  Не  всему  дано  стать  великим,  что-то  должно  оставаться  и
маленьким, просто даже на удивление  мелким -  хотя бы  ради того, чтобы тем
заметнее стало другое, еще более возвысилось: ибо жизнь, конечно, богата, но
не бесконечна.
     Так сидел он и размышлял у себя под землей и многое с годами понял.
     Людей он  наблюдал лишь в качестве посетителей общественной уборной. И,
однако, он научился и любить, и  понимать  их. Они спускались туда к нему не
для того,  чтобы  совершать  какие-то  великие подвиги,  оправдывая  высокое
предназначение человека на земле: они приходили  для отправления  простейшей
жизненной   потребности,  одинаково   присущей   всему  живому.   Но  ничего
низменного, ничего для них унизительного не было в этом акте: они  все равно
являли собой нечто великое и  благородное, и он любил их.  Особенно любил он
определенную породу людей -  тех сильных, сдержанных  людей, кого, он  знал,
судьба брала за горло, пытаясь использовать в своих целях. В их  облике было
столько  невозмутимого спокойствия и даже  в  таком  месте, как это, столько
естественного  достоинства,  что  он  и  сам   преисполнялся  уверенности  и
спокойствия.  Он  мог  слышать, как  они  отправляют  в кабине  естественную
потребность; но когда они  выходили  оттуда,  вы,  глядя  на них,  и  думать
забывали  о кабине, настолько возвышен был весь их  облик. Эти  люди  были -
олицетворенная  страсть, олицетворенная борьба за  достижение  единственной,
великой  цели.  Бывало,  после этого он  долго  еще  сидел  и  умилялся  им,
радовался, что они существуют, он  вспоминал  их лица, представлял, как  они
выходят наверх, на солнечный свет,  и со светлой  верой  вершат великие дела
жизни. Таковы  были его мысли о людях, так он их понимал. А люди не баловали
его  вниманием, они его едва  замечали. Они  получали  из его  рук туалетную
бумагу, после чего он для них уже не существовал. Были такие, кого он знал в
лицо, помнил их с давних пор, они посещали его заведение год за годом, у них
сгибались спины и седели  волосы, они старились вместе  с ним. Но они его не
знали.
     Теперь, пребывая в вечности, он по-прежнему  только слушал, что говорят
другие, и верил им.  Они и не  догадывались о его присутствии, его все равно
что и  не было. Но он  был там, среди них, и  он был счастлив. И теперь, как
это не раз бывало с ним в жизни, ему иногда страстно хотелось  выговориться,
открыть  свою  душу, подарить кому-нибудь накопленные  им сокровища;  но  он
чувствовал, что все, чем он владеет, - не его, что это в большей мере, чем у
других, просто  принадлежит  жизни,  и  потому он  довольствовался тем,  что
слушал и копил все  в себе,  будто зная, что рано или  поздно  это все равно
будет передано кому-то другому, кому-нибудь любимому.
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.042 сек.