Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Фэнтези

Пер Лагерквист. - Улыбка вечности

Скачать Пер Лагерквист. - Улыбка вечности

      Мы садимся. Я ем  совсем не так, как прежде. Ем медленно, основательно.
Ем,  чтобы  насытиться.  Я  радуюсь  пище,  по-просту,  непосредственно.   Я
совершенно трезв.
     Мы не произносим ни слова. Я  нахожу, что у нее очень даже  симпатичная
внешность. Настоящая деревенская бабенка, такая, какой ей и положено быть. И
хорошая  хозяйка.  Мы едим. Когда  свинина  подходит к  концу, я,  пользуясь
случаем, забираю остатки себе, аппетит приходит во время еды. Жир на тарелке
я подбираю куском хлеба.
     На  десерт  она  приносит  миндальный торт, среднего,  на  мой  взгляд,
размера. Она  разрезает его на двадцать кусков. Мы накладываем каждый себе и
молча едим. Я думаю про всякое разное: торт, с этим своим сладким  миндалем,
очень, по-моему, вкусный. И сытный.
     Когда  с тортом покончено,  я встаю из-за стола, задвигаю на место стул
и,  отвесив легкий  поклон  хозяйке,  благодарю ее. Я благодарю  коротко, но
отменно  вежливо.  Было  очень вкусно,  говорю я.  И, прохаживаясь  неверной
походкой по  уютной комнате,  потирая, сытый и довольный, руки,  я добавляю:
неплохо  бы  сейчас соснуть. Еще  бы, быстро  подхватывает она.  Очень  даже
неплохо. И она одаривает меня этим своим заботливым материнским взглядом.
     И вот она берет  свечу и  говорит, чтобы  я шел за ней.  Она ведет меня
узким коридором  и  дальше наверх по  винтовой  лестнице.  Я все  время  иду
вплотную за ее спиной, в каком-нибудь шаге от нее. На лестнице  я вижу перед
собой  ее широкий зад  с  углублением  посередине. Просто смотрю и  все, без
всяких  задних  мыслей. Мы  поднимаемся  в  мою комнату. Это веселая, уютная
комната со  светлыми стенами  и  тремя большими окнами, они выходят на реку,
слышно,  как она  там шумит внизу.  У  стены стоит  поместительная кровать с
чистыми, только что  из-под утюга  простынями. Хозяйка ставит свечу на  стул
подле кровати, трепетные блики ложатся  на  пол. Мне так уютно, так хорошо в
этой комнатке. Уж здесь-то я  высплюсь всласть.  Хозяйка, заметившая, как  я
доволен и ублаготворен, снова расплывается в радушнейшей ухмылке, обнажающей
два  ее клыка, десны между ними совершенно голые, эти челюсти - точно капкан
для лисиц, в любую минуту готовые захлопнуться. Нет, она просто великолепна!
Она  оправляет  постель,  легонько приглаживает,  потом скрещивает руки  под
рудью, так что та выпирает, словно опара из корыта, и спрашивает, не надо ли
мне  еще  чего.  Нет,  спасибо, отвечаю я  несколько  растерянно. Тогда  она
поворачивается  и  идет  к  двери.  Обернувшись  на  пороге,  она  еще   раз
спрашивает, уже  более настойчиво,  действительно ли  мне ничего  больше  не
надо,  это  точно? Нет, нет, спасибо, повторяю я, несколько успокоенный. Она
желает мне доброй ночи и уходит.
     Когда она закрывает за собой дверь,  я начинаю не торопясь стаскивать с
себя одежду. Двигаться мне тяжеловато, я будто растолстел. Я не тороплюсь, с
удовольствием предвкушая, как я сейчас улягусь в постель и усну. На широких,
чисто вымытых половицах дрожат блики свечи. И вот я забираюсь под одеяло.
     Простыни такие теплые  и  приятные. И  все вокруг согревает и нежит.  Я
вытягиваю  ноги и коленями  ощушаю  легкую,  в  меру,  грубоватость полотна.
Чудесное ощущение. Я складываю руки на животе и  смотрю в потолок. Все здесь
свежевыбелено и красиво. И  стены, и потолок. Свеча  освещает комнату теплым
своим светом. Чистые белые занавески  на окнах. А внизу под  окнами бурлит и
шумит река, до чего же здесь хорошо и уютно.
     Я лежу и думаю о  жизни, о том;  какая это все же  приятная штука.  Все
глубже  погружаюсь  я в дремоту,  и  все  мне  ясно  и  понятно. Я  думаю  о
мельничихе.  Она  стоит  у меня  перед  глазами,  такая  вся  полнокровная и
здоровая, простая и безыскусная - воплощение телесного  изобилия и здоровья,
простоты и прямодушия. Будь все люди такими, их вполне можно было бы любить.
Еда  приятной  тяжестью лежит в  желудке, мне  лень  пошевелиться. Тело  мое
блаженствует.  Время исчезает,  и нет ничему ни начала, ни конца. В голове у
меня что-то  переворачивается.  Я чувствую, что  как-то обалдеваю  от  всего
этого  блаженства,  чудесное  ощущение.  Потихоньку я  погружаюсь в  сон.  Я
засыпаю. Сплю.
     Много времени  спустя, - проходит, мне кажется,  не один год, - у  меня
возникает  такое  чувство,  будто   кто-то  вошел  в  комнату.  Я,   щурясь,
приоткрываю  глаза, это,  конечно, она, мельничиха. На  ней уже ничего  нет.
Когда она идет  к постели,  жирные ляжки трутся друг  о друга. Но  она очень
серьезна,  какая-то  уже   не  такая.   Нужно  погасить  свет,  говорит  она
решительно; и она садится на свечу, свеча шипит. Да, конечно, говорю я, само
собой. Потом она забирается в кровать.
     По мне как оно есть, так и правильно. Я счастлив.
     Я обнимаю ее за шею. Она сразу вся обмякает. Мы говорим о жизни. Мы обо
всем  думаем  одинаково. Она  много говорит о еде, я тоже.  Я  говорю, что с
первого взгляда был очарован ее пышным бюстом. Она выкладывает мне оба своих
пышных каравая. После этого проходит много лет.
     Меня  все  время клонит в  сон, и я вполне счастлив. Как-то я вспоминаю
про лошадь: что с нею сталось? Она съела сама себя, отвечает мельничиха, уже
давно. А, говорю я, вон оно что. Я много думаю о жизни. Думаю о том, как она
щедра и  прекрасна.  Свою  мельничиху  я очень люблю, и время  для  меня  не
существует, и нет ничему ни начала, ни конца.  А мельник?  интересуюсь я. Он
смазывает колесо, говорит она. Ну-ну, говорю я. И проходит еще много лет.
     Я  наконец просыпаюсь. Что-то глухо гремит вдалеке.  Я сажусь в темноте
на постели, протираю  глаза.  Я  ничего не  вижу, но  слышу,  как что-то там
грохочет  и  грохочет, тяжко и однообразно.  Это река. Я снова  ложусь.  Это
река. Мельничиха храпит.  Я  различаю  все  звуки.  Голова  у  меня ясная  и
трезвая. Она  лежит, прижимаясь ко мне спиной, от этого тепло. А  под окнами
все грохочет  и  грохочет, все сильнее, все  неистовее. От дикого грохота  у
меня темнеет в глазах, нет, это невыносимо, я больше не выдержу.
     Я  вскакиваю. Я кидаюсь  к окну. Распахиваю его. Грохот яростно, бешено
обрушивается на меня, мне нечем дышать, я бросаюсь вниз.
     Вода подхватывает  меня, она холодная  как лед. Бурный  поток  увлекает
меня за собой. И грохочет, грохочет.  Меня тащит к мельничному колесу, к его
огромным, обитым железом  лопастям. Меня раздирает на куски, хлещет, пенится
кровь. А в темноте, в  свете звезд я вижу мельника, размахивающего в воздухе
руками, рот его  широко  разинут в диком вопле ликования. Это грандиозно,  в
экстазе я испускаю дух. И превращаюсь в ничто.
     Теперь, когда  я мертв,  я ничего больше не знаю. Я  не знаю, в чем был
смысл моей жизни, в чем он вообще  заключается. Я просто рассказываю все как
оно было, как я помню.
     Он умолк.
     Те, кто его  слушал, нашли, что история эта и впрямь довольно странная.
Они посудили, порядили так и эдак. Потом и они замолчали, уйдя снова в себя.
А далеко от них ото всех, совсем в иных  краях, сидел недвижно  и  задумчиво
юноша, умерший уже давным-давно. Лицо его  было нежно и весь облик  юн, хотя
уже  стерт  и невыразителен. Каждый вечер разговаривал  он  сам  с собою,  и
говорил он так:
     Она бродит  там  внизу среди цветов.  Она бродит  в лесу  под  большими
деревьями и думает обо мне. Она сидит у порога дома своего отца и вспоминает
меня.
     Сейчас  вечер, и  она убегает  и крадется  по бесшумной  тропе в глухом
лесу,  и спускаются сумерки.  Она  садится у реки, на  отлогом  берегу,  где
пахнет  цветами лотоса. Там она ждет меня в наступающих сумерках.  Она  ждет
мою светлую лодку, вкруг которой тихонько журчит и поет вода: она ждет тихой
песни  маленьких  волн, и губы  ее улыбаются  в сумерках. Она  знает,  что я
приду, и пахнет цветами лотоса у  ее ног. Она знает, что я приду, и руки  ее
становятся горячими от быстрых толчков ее сердца. Вот сейчас, в сумерках.
     Любимая, сегодня вечером  я  не приду  к  тебе.  Этим вечером я не моту
прийти.  Но  завтра  я  буду с  тобой. Завтра,  когда  стемнеет,  лодка  моя
заскользит вверх по реке под тихое журчанье воды. Завтра я буду с тобой.
     Он умолк. Тоскливым взором глядел он куда-то во тьму.
     Ему ответил, как отвечал всякий раз, всякий вечер, сидевший с ним рядом
старый человек с длинными белоснежными волосами:
     Твоя любимая умерла. Я сидел и держал ее старую руку в своей, когда она
умирала: это была моя мать. Моя дорогая, нежная мать.
     Она никогда не говорила  о  тебе. Но когд ее  не  стало,  я нашел  твой
портрет, поблекший от времени. По нему я и узнал  тебя,  когда  пришел сюда,
чтобы занять место рядом с тобой.
     Мать  моя  была счастлива. Мой отец  был добрым  человеком. Он взял  ее
замуж совсем молодой,  и она отдала ему свое сердце, потому  что поняла, что
ты  мертв. Она  любила его  всю свою  долгую и счастливую жизнь.  Теперь она
давно уже мертва. Все мы теперь мертвы.
     И  тогда  сказал  юноша,  обратив  на  него свой взор,  горящий ровным,
спокойным пламенем:
     Ты говоришь, моя любимая умерла. Моя любимая не умерла.
     Наступает вечер,  и  она  сидит у реки,  на  отлогом берегу, где пахнет
цветами  лотоса. Tам  она ждет меня, и спускаются  сумерки.  Она ждет  песню
волн, и ее губы улыбаются в сумерках. Она знает, что я приду, она знает, что
я совсем близко.
     Что знаешь ты о любви!
     Старик ответил:
     Я  старый человек.  Я  прожил гораздо  дольше тебя, умершего  в  ранней
молодости.  Я  знаю, что любовь - это еще не все, а вот жизнь - это все. Да,
жизнь - это все.
     А теперь все мы мертвы.
     Юноша сказал:
     Вся моя  жизнь была любовь. Единственным моим  делом было любить. Ничем
другим я не жил. И если бы мне  подарили вторую  жизнь, я снова жил бы одной
лишь любовью, любовью к ней, к той, которую любил, и люблю.
     Я искал бы ее у реки. Я искал бы ее в сумерках, там; где она ждет меня.
     Что знаешь ты о любви!
     Старик отвечал:
     Я дожил до седых волос. И я держал ее руку в своей, когда она  умирала,
маленькую, сморщенную руку моей матери.
     Что нам любовь, что нам жизнь, если все мы мертвы.
     И  тогда  юноша  отвернулся  от  него,  но  продолжал  горячо  говорить
вполголоса куда-то во тьму:
     Любимая, в  этот  вечер  я не приду  к тебе, сегодня вечером  я не могу
прийти.  Но  завтра  я буду  с тобой.  Завтра,  когда  стемнеет,  моя  лодка
заскользит  вверх по реке  к  тебе, туда, где ты ждешь меня, где  так пахнут
цветы лотоса.
     Любимая, завтра я буду с тобой.
     Так шептал он во тьме.
     Никто уже не отвечал ему, старик сидел  погруженный в свои мысли. Пусто
и глухо было вокруг. Но вот откуда-то издалека, из самых глубин тьмы донесся
протяжный,  похожий на  жалобное мычание  звук,  беспредельно жалобный - так
жалуется, скуля, обиженное животное.  Они  слышали эти  звуки не впервые, но
что это такое - не знали, это было что-то совсем из другого мира.
     То был  человек, живший в незапамятные времена. Он  сидел на корточках,
тело его  было покрыто волосами, нос приплюснут, а  большой рот  полуоткрыт.
Никто не знал,  кто он такой, да  он и сам  не  знал, он  не помнил,  что он
некогда жил. Он  помнил только запах, запах большого  леса, смолы и влажного
мха.  И еще запах другого  человека, чего-то  такого  же теплого, как  он, и
вообще такого же, как он.  Он не помнил, что это был человек. Помнил  только
запах.  И вот  он  принюхивался,  расширив ноздри,  к  окружавшей его тьме и
издавал жалобные звуки, как обиженное животное.  Слушать это было неприятно.
В  звуках этих  была такая  душераздирающая тоска,  что  они в  который  раз
содрогнулись.  Но он был не из их числа, он  был из какого-то совсем другого
мира. Они  жили на  земле  по  законам своего  мира, они  искали, страдали и
боролись, верили и сомневались: они не жаловались, не скулили.
     Все надолго замолчали. Вокруг было холодно и пустынно.  Казалось, стоит
непрогладная ночь.
     А вот  для  двух  детей,  двенадцатилетнего  мальчика  и его  подружки,
болтавших  без умолку, было утро.  Для них всегда было утро. Им столько надо
было  сказать друг  другу, что они  никого и ничего  больше не слышали  и не
замечали, и все для  них было ново, и все было несомненно. Особенно мальчику
было о чем  рассказать, он торопился и  перескакивал с одного  на другое, до
того он был  полон  всякой  всячиной.  Девочка  восхищалась им  безгранично.
Просто ужас, сколько он всего знает и сколько всего перепробовал, а уж какой
мастер  на  выдумки!  Жизнь   его   была  заполнена  до   отказа  и  страшно
увлекательна. Летом он ловил сеткой  в озере  щук, в одном  заросшем камышом
заливе,  солнце пекло, листья  камыша  были острые, как нож, а тишина стояла
такая, когда даже  дышать боишься, только под ногами чавкало, потому что дно
было очень илистое. Он их столько ловил, этих шук, что еле-еле дотаскивал до
дома, потом он их жарил, и для  себя самого, и для других,  кто  хотел есть,
иногда хватало для всего дома, где он жил.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1043 сек.