Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Проспер Мериме. - Двойная ошибка

Скачать Проспер Мериме. - Двойная ошибка

9

   Вечер был ясный и теплый. После обеда все  вышли  в  сад  пить  кофе  и
расположились за круглым садовым столом.
   Шатофор  все  больше  раздражался,  замечая  внимательность  Дарси   по
отношению к г-же де Шаверни. Видя, с каким увлечением она разговаривает  с
вновь прибывшим, он становился все менее любезным; его ревность  приводила
только к тому, что он утрачивал свою привлекательность. Он прохаживался по
террасе, где находилось все общество, не мог оставаться на месте, как  это
бывает  с  людьми  встревоженными,  часто  взглядывал  на  тяжелые   тучи,
громоздившиеся на горизонте и предвещавшие грозу, а еще чаще -  на  своего
соперника, который тихонько  беседовал  с  Жюли.  Он  видел,  что  она  то
улыбалась, то делалась серьезной, то робко опускала глаза; короче  говоря,
он  видел,  что  каждое  слово,  произносимое  Дарси,  производит  на  нее
впечатление.  Особенно  его   огорчало,   что   разнообразные   выражения,
пробегавшие по чертам Жюли,  казалось,  были  только  отпечатком,  как  бы
отражением подвижной физиономии Дарси.  Наконец  ему  не  под  силу  стало
выносить эту пытку - он подошел к ней и, выбрав минуту, когда Дарси  давал
кому-то разъяснения насчет бороды султана Махмуда  (*19),  наклонился  над
спинкой ее стула и произнес с горечью:
   - По-видимому, сударыня, господин Дарси очень занятный человек.
   - О да! - ответила г-жа де Шаверни с восхищением, которого она не могла
скрыть.
   - Это видно, - продолжал Шатофор, - раз из-за него вы  забываете  ваших
старых друзей.
   - Моих старых друзей? - строгим тоном спросила Жюли. -  Я  не  понимаю,
что вы хотите этим сказать.
   И она отвернулась от  него.  Потом,  взяв  за  кончик  платок,  который
держала в руках г-жа Ламбер, произнесла:
   - С каким вкусом вышит этот платок! Чудесная работа!
   - Вы находите, дорогая? Это подарок  господина  Дарси;  он  привез  мне
целую кучу вышитых платков из Константинополя. Кстати, Дарси, это не  ваша
турчанка их вышивала?
   - Моя турчанка? Какая турчанка?
   -  Ну  да,  красавица  султанша,  которую  вы  спасли  и  которая   вас
называла... о, нам все известно!.. которая вас  называла...  своим...  ну,
словом, своим спасителем. Вы отлично знаете, как это будет по-турецки.
   Дарси хлопнул себя по лбу и рассмеялся.
   - Каким это образом слух о моем несчастном приключении успел достигнуть
Парижа?..
   - Но в этом приключении не было  ничего  несчастного.  Несчастье  могло
быть только для _мамамуши_ (*20), потерявшего свою фаворитку.
   - Увы, - ответил Дарси, - я вижу, что вам известна только одна половина
истории. На самом деле приключение это так же несчастливо  для  меня,  как
эпизод с мельницами для Дон Кихота. Мало того, что я дал повод  для  смеха
всем _франкам_ (*21), - еще и  в  Париже  меня  преследуют  насмешками  за
единственный подвиг странствующего рыцаря, который я совершил.
   - Значит, мы ничего  не  знаем.  Расскажите!  -  воскликнули  все  дамы
одновременно.
   - Мне не следовало бы рассказывать, что произошло после  известных  вам
событий, - сказал  Дарси,  -  ибо  вспоминать  о  конце  этой  истории  не
доставляет мне никакого удовольствия. Но один из моих  друзей  (я  попрошу
позволения представить его вам, госпожа Ламбер, - это  сэр  Джон  Тиррел),
один из моих друзей, тоже участник этой трагической пьесы, скоро  прибудет
в Париж. Возможно, что  он  не  откажет  себе  в  в  ехидном  удовольствии
приписать мне  еще  более  смешную  роль,  чем  та,  какую  я  разыграл  в
действительности. Вот как было дело. Эта несчастная  женщина,  поселившись
во французском консульстве...
   - Нет, нет, расскажите все с самого начала! - воскликнула г-жа Ламбер.
   - Начало вы уже знаете.
   - Ничего мы не знаем, мы хотим, чтобы вы рассказали нам всю  историю  с
начала до конца.
   - Хорошо. Да будет вам известно, сударыня, что в 18... году я находился
в Ларнаке (*22). Как-то раз я отправился за город рисовать.  Со  мною  был
молодой англичанин по  имени  Джон  Тиррел  -  очень  милый,  добродушный,
любящий пожить в свое удовольствие, - такие люди незаменимы в путешествии:
они заботятся об обеде, помнят  о  припасах  и  всегда  бывают  в  хорошем
расположении духа. К тому же он путешествовал без определенной цели  и  не
занимался ни геологией, ни ботаникой - науками,  довольно  несносными  для
спутника.
   Я сел в тени лачуги, шагах в двухстах от моря, над которым в этом месте
высятся отвесные скалы. Я старательно зарисовывал  все,  что  осталось  от
античного саркофага, а сэр Джон, разлегшись на траве, издевался  над  моей
несчастной страстью  к  искусству,  покуривая  восхитительный  латакийский
табак. Неподалеку от нас турецкий переводчик, которого мы взяли к себе  на
службу, готовил нам кофе. Из всех известных мне турок он лучше  всех  умел
варить кофе и был самым отъявленным трусом.
   Вдруг сэр Джон радостно воскликнул: "Вон какие-то  люди  везут  с  горы
снег! Сейчас мы его у них купим и устроим себе шербет из апельсинов".
   Я поднял глаза и увидел, что к  нам  приближается  осел  с  перекинутым
через его спину огромным тюком; двое невольников поддерживали этот  тюк  с
обеих сторон. Впереди осла  шел  погонщик,  а  замыкал  шествие  почтенный
седобородый турок, ехавший верхом на  довольно  хорошей  лошади.  Вся  эта
процессия продвигалась медленно, с большой важностью.
   Наш турок, не переставая  раздувать  огонь,  бросил  искоса  взгляд  на
поклажу и сказал нам со странной  улыбкой:  "Это  не  снег".  Затем  он  с
присущей ему флегмой продолжал заниматься нашим кофе.
   "Что же это такое? - спросил Тиррел. - Что-нибудь съедобное?"
   "_Для рыб_", - ответил турок.
   В эту минуту всадник пустил лошадь в  галоп;  направляясь  к  морю,  он
проехал мимо нас, не преминув бросить на нас презрительный  взгляд,  каким
обычно мусульмане глядят на христиан. Доскакав до отвесных скал, о которых
я упомянул,  он  внезапно  остановился  у  самого  обрывистого  места.  Он
принялся смотреть на море, словно выбирая место, откуда бы броситься.
   Тогда  сэр  Джон  и  я  стали  внимательно  присматриваться  к   мешку,
навьюченному на осла, и были поражены его необычной формой. Нам тотчас  же
припомнились всевозможные истории о женах, утопленных  ревнивыми  мужьями.
Мы обменялись своими соображениями.
   "Спроси у этих негодяев, - сказал сэр Джон нашему турку, -  не  женщину
ли они везут".
   Турок от ужаса раскрыл глаза, но не рот. Было очевидно, что вопрос  наш
он считал совершенно неприличным.
   В эту минуту мешок поравнялся с нами; мы явственно увидели, что  в  нем
что-то шевелится,  и  даже  слышали  что-то  вроде  стонов  или  ворчания,
доносившихся из него.
   Хотя Тиррел и любит поесть, он не чужд рыцарских чувств. Он вскочил как
бешеный, подбежал к погонщику  и  спросил  у  него  по-английски  (так  он
забылся от гнева), что он везет и что намерен делать  со  своей  поклажей.
Погонщик и не  подумал  отвечать,  но  в  мешке  что-то  забарахталось,  и
раздались женские крики. Тогда два  невольника  принялись  бить  по  мешку
ремнями, которыми они погоняли осла. Тиррел окончательно  вышел  из  себя.
Сильным ударом кулака он по всем правилам искусства сбил погонщика с ног и
схватил одного из невольников за горло;  в  этой  потасовке  мешок  сильно
толкнули, и он грузно упал на траву.
   Я бросился к месту происшествия.  Другой  невольник  принялся  собирать
камни; погонщик подымался. Я терпеть не могу вмешиваться в чужие дела,  но
нельзя было не прийти на помощь моему спутнику. Схватив кол, на котором во
время рисования был укреплен мой зонтик, я стал  им  размахивать,  угрожая
невольникам и погонщику с  самым  воинственным  видом,  какой  только  мог
принять. Все шло хорошо, как вдруг этот проклятый конный  турок,  перестав
созерцать море, обернулся на шум, который мы  производили,  помчался,  как
стрела, и напал на нас прежде, чем мы к этому  приготовились;  в  руках  у
него было нечто вроде гнутого тесака.
   - Ятаган? - перебил рассказчика Шатофор, любивший местный колорит.
   - Ятаган, - продолжал Дарси, одобрительно улыбнувшись. -  Он  проскакал
мимо меня и хватил меня этим ятаганом по голове так, что у  меня  из  глаз
посыпались искры. Тем не менее я не остался в долгу и огрел его  колом  по
пояснице, а затем стал орудовать тем же колом, что  было  силы  колотя  по
погонщику, невольникам, лошади и турку, взбешенный не  хуже  друга  моего,
сэра  Джона  Тиррела.  Дело,  несомненно,  кончилось  бы  для  нас  плохо.
Переводчик наш сохранял нейтралитет, а мы не могли долгое время защищаться
одной палкой против  трех  пеших,  одного  конного  и  одного  ятагана.  К
счастью, сэр Джон вспомнил о двух имевшихся у нас пистолетах.  Он  вытащил
их, бросил один мне,  другой  взял  себе  и  сейчас  же  направил  его  на
всадника, так нам досаждавшего. Вид этого оружия и легкое  щелканье  курка
произвели магическое действие на наших противников.  Они  позорно  бежали,
оставя нам и поле битвы, и мешок, и даже осла. Несмотря на то, что мы были
очень раздражены, мы  не  стреляли,  и  хорошо  сделали,  так  как  нельзя
безнаказанно убить доброго мусульманина; даже поколотить его  и  то  стоит
недешево.
   Как  только  я  отер  кровь,  мы  первым  делом,  как  вы  можете  себе
представить, подошли к мешку и развязали его.  Мы  нашли  в  нем  довольно
хорошенькую женщину, полненькую, с прекрасными черными волосами, одетую  в
одну рубашку из  синей  шерстянки,  немного  менее  прозрачную,  чем  шарф
госпожи де Шаверни.
   Она проворно выскочила из мешка и без особого смущения обратилась к нам
с речью, несомненно, очень патетической, из которой, однако, мы не  поняли
ни слова; в заключение она поцеловала  мне  руку.  Это  единственный  раз,
сударыни, я удостоился такой чести от дамы.
   Меж тем хладнокровие к нам вернулось. Мы увидели, что переводчик наш  в
отчаянии терзает свою бороду. Я, как мог, перевязал  себе  голову  носовым
платком. Тиррел говорил: "Что же нам делать с этой женщиной? Если мы здесь
останемся,  муж  явится  с  подкреплением  и  укокошит  нас,  а  если   мы
возвратимся в таком виде с нею в Ларнак, чернь забросает нас каменьями".
   Все эти соображения ставили Тиррела в тупик,  и  он  воскликнул,  вновь
обретя свою британскую флегматичность:  "И  какого  черта  отправились  вы
сегодня рисовать!" (*23)
   Восклицание это заставило меня рассмеяться; женщина, ничего не понимая,
тоже стала смеяться.
   Однако нужно было на что-нибудь решиться. Я подумал, что лучшее, что мы
могли  сделать,  -  это  отдать  себя  под  покровительство   французского
вице-консула, но труднее всего было вернуться в Ларнак. Начинало  темнеть,
и обстоятельство это было для нас благоприятно. Наш турок повел нас далеко
в  обход,  и  благодаря  сумеркам  и  вышеуказанной  предосторожности   мы
беспрепятственно  достигли  консульского  дома,  находившегося  за  чертой
города. Я  забыл  сказать  вам,  что  при  помощи  мешка  и  чалмы  нашего
переводчика мы соорудили для женщины почти благопристойный костюм.
   Консул принял нас очень плохо, сказал, что мы сошли с ума, что  следует
уважать нравы и обычаи страны, по которой путешествуешь, и не соваться  не
в свое дело. Одним словом, он нас разбранил на все  корки  и  имел  на  то
основание, так как из-за нашего поступка могло вспыхнуть большое восстание
и все франки, находившиеся на острове Кипре, могли быть перерезаны.
   Жена его оказалась более человечной; она начиталась романов и  находила
наше поведение необыкновенно великодушным. И  правда,  мы  вели  себя  как
герои романа.  Эта  превосходнейшая  дама  была  очень  благочестива;  она
решила, что ей не будет стоить большого труда обратить басурманку, которую
мы к ней доставили, что об обращении этом  будет  упомянуто  в  "Мониторе"
(*24) и муж ее получит место генерального консула. Весь этот план возник у
нее мгновенно. Она поцеловала турчанку, дала ей  свое  платье,  пристыдила
вице-консула за его жестокосердие и послала его к паше улаживать дело.
   Паша был в сильном гневе. Ревнивый муж, который был  человеком  видным,
метал громы и молнии. Он находил возмутительным, что  христианские  собаки
помешали  такому  человеку,  как  он,  бросить  свою  невольницу  в  море.
Вице-консул находился в большом затруднении; он много  говорил  о  короле,
своем повелителе, и еще больше о некоем фрегате с  шестьюдесятью  пушками,
только что прибывшем в ларнакские воды. Но доводом, произведшим наибольшее
впечатление, было предложение, сделанное им от нашего имени,  -  заплатить
за невольницу сполна.
   Увы, если б вы только знали, что у турок значит  _сполна_!  Нужно  было
заплатить мужу, паше, погонщику, которому Тиррел выбил два зуба, заплатить
за скандал, заплатить за все. Сколько раз Тиррел  горестно  восклицал:  "И
какого черта отправились вы рисовать на берег моря!"
   - Вот так приключения! Бедняжка Дарси! -  воскликнула  г-жа  Ламбер.  -
Там-то вы и получили этот ужасный шрам?  Пожалуйста,  приподымите  волосы.
Удивительно, как еще турок не раскроил вам голову!
   Во время этого рассказа Жюли  не  отводила  глаз  от  лба  рассказчика.
Наконец она робко спросила:
   - А что сталось с женщиной?
   - Эту  часть  истории  я  как  раз  меньше  всего  люблю  рассказывать.
Продолжение было для меня столь печальным, что до сих пор все еще  смеются
над нашим рыцарским подвигом.
   - Эта женщина была красива? -  спросила,  немного  покраснев,  г-жа  де
Шаверни.
   - Как ее звали? - спросила г-жа Ламбер.
   - Ее звали Эминэ. Красива?.. Да, довольно красива, но слишком толста и,
по обычаю страны, вся вымазана румянами и белилами. Чтобы оценить прелесть
турецких красавиц, нужно к ним привыкнуть. Итак, Эминэ водворилась в  доме
вице-консула. Она была родом из Мингрелии (*25)  и  сообщила  госпоже  С.,
жене консула, что она дочь князя. В ее стране всякий негодяй,  у  которого
под  началом  находится  десяток  других  негодяев,   называется   князем.
Обращались с ней как с княжной; обедала она со всеми, ела за  четверых,  а
когда с ней начинали беседовать о религии,  она  неукоснительно  засыпала.
Так продолжалось некоторое время.  Наконец  был  назначен  день  крещения.
Госпожа С. вызвалась  быть  крестной  матерью  и  пожелала,  чтобы  я  был
крестным  отцом.  Конфеты,  подарки,  словом,   все,   что   полагается...
Несчастной этой Эминэ на роду было  написано  разорить  меня.  Госпожа  С.
уверяла, что Эминэ любит меня больше, чем Тиррела, потому что, подавая мне
кофе, она всегда проливала его мне на платье. Я приготовился к церемонии с
чисто евангельским смиренномудрием, как вдруг  накануне  назначенного  дня
прекрасная Эминэ исчезла.  Расскажу  вам  все  начистоту.  У  консула  был
повар-мингрелец, конечно, отъявленный  негодяй,  но  он  удивительно  умел
приготовлять пилав. Мингрелец этот понравился Эминэ, которая,  несомненно,
была в своем роде патриоткой. Похитив ее, он  прихватил  довольно  большую
сумму денег у С. Найти его не удалось. Итак, вице-консул поплатился своими
деньгами, госпожа С. -  нарядами,  которые  она  подарила  Эминэ,  а  я  -
расходами на перчатки и конфеты, не считая полученных ударов.  Хуже  всего
то, что на меня взвалили ответственность за это приключение. Уверяли,  что
именно я освободил эту дрянную женщину, которую я теперь охотно бросил  бы
на дно моря и которая  навлекла  на  моих  друзей  столько  неприятностей.
Тиррел сумел выпутаться из истории: его сочли за  жертву,  между  тем  как
он-то  и  был  единственным  виновником  всей  кутерьмы,  а  я  остался  с
репутацией Дон Кихота и с этим шрамом, который очень вредит моим успехам.
   Рассказ  был  окончен,  и  все  перешли  в  гостиную.  Дарси  поговорил
некоторое время с г-жой де Шаверни, но потом вынужден был ее покинуть, так
как  ему  хотели  представить  некоего  весьма  сведущего  в  политической
экономии молодого человека, который собирался по  окончании  учения  стать
депутатом и желал получить статистические сведения об Оттоманской империи.

 

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.238 сек.