Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Сказки

Эрнст Теодор Амадей Гофман. - Мастер Мартин-бочар и его подмастерья

Скачать Эрнст Теодор Амадей Гофман. - Мастер Мартин-бочар и его подмастерья

РЕЙНХОЛЬД ПОКИДАЕТ
                         ДОМ МАСТЕРА МАРТИНА

     Насколько весело бывало прежде в мастерской мастера Мартина,  настолько
уныло стало в ней теперь.  Рейнхольд, не в состоянии работать, сидел в своей
комнате, Мартин, с перевязкой на раненой руке, все время вспоминал проклятый
случай и ругал злого работника, взявшегося невесть откуда. Роза и даже Марта
со  своими  мальчиками избегали места  страшного происшествия;  Фридрих один
ревностно продолжал трудиться над  большой  бочкой,  и  в  мастерской глухо,
точно удары дровосека зимой в лесу, звучали удары его колотушки.
     Скоро глубокая грусть наполнила душу Фридриха,  ибо теперь он как будто
ясно увидел то,  чего давно уже боялся.  У  него уже не было сомнений в том,
что Роза любит Рейнхольда.  Мало того, что все знаки внимания, все ее нежные
слова уже и раньше относились только к Рейнхольду,  теперь,  когда Рейнхольд
не мог приходить в мастерскую, было совершенно ясно, что Роза тоже не думает
выходить и  предпочитает сидеть дома,  верно,  для того,  чтобы ухаживать за
возлюбленным.  В воскресенье,  когда все весело устремились на улицу,  когда
мастер Мартин,  почти  оправившийся от  своей раны,  пригласил Фридриха идти
вместе с  ним и  Розою на  городской луг,  он,  отказавшись от  приглашения,
совершенно убитый скорбью и мучительной тоской любви,  один убежал из города
к  той  деревне,  на  тот  холм,  где впервые встретился с  Рейнхольдом.  Он
бросился в  пестревшую цветами высокую траву,  а  когда подумал о  том,  что
прекрасная звезда надежды,  светившая ему  в  продолжение всего его  пути на
родину,  теперь,  уже у цели, исчезла за черной пеленой, что все его попытки
напоминают  безотрадные усилия  мечтателя,  чьи  тоскующие  руки  тянутся  к
пустому миражу,  то слезы хлынули у него из глаз на цветы,  наклонявшие свои
головки, и они словно сочувствовали жестокому страданию юноши. Фридрих и сам
не  знал,  как  это  случилось,  что  глубокие вздохи,  вырывавшиеся из  его
стесненной груди, воплотились в слова, в звуки. Он запел такую песню:

                        Куда ты скрылась,
                        Звезда моя?
                        Покинут я,
                        И льешь ты сладкую истому
                        С небес другому!
                        Шуми, о ветер закатный,
                        В моей груди
                        Смертную страсть пробуди,
                        Сердце повергни во тьму,
                        Чтобы ему
                        В горькой порваться муке,
                        С милой в разлуке.
                        Что шепчете вы так невнятно,
                        Так кротко, деревья ночные?
                        Что смотрите вы, золотые
                        Тучек края?
                        Здесь, внизу, могила моя!
                        В ней надежду свою я скрою,
                        Усну со спокойной душою.

     Нередко случается,  что даже и  самая глубокая скорбь,  если только для
нее найдутся слезы и  слова,  растворится в  нежно томительной грусти и даже
кроткий луч надежды вновь вспыхнет в душе; Фридрих, когда пропел свою песню,
почувствовал чудесный прилив сил и бодрости. Вечерний ветер, темные деревья,
к которым он взывал в своей песне, шелестели и словно шептали слова утешения
и,  как сладостные сны о далеком счастье,  о далекой славе, по мрачному небу
протянулись золотые полосы. Фридрих встал и спустился с холма к деревне. Тут
ему почудилось,  будто рядом с ним идет Рейнхольд, как и в тот раз, когда он
впервые его увидел.  Все слова,  которые говорил Рейнхольд, снова пришли ему
на  память.  Вспомнил он  и  рассказ Рейнхольда о  двух  друзьях-живописцах,
вступивших в  состязание,  и  с  глаз его как будто спала пелена.  Ведь было
совершенно ясно,  что Рейнхольд уже раньше видел Розу и  полюбил ее.  Только
эта  любовь и  влекла его в  Нюрнберг,  в  дом мастера Мартина,  а  говоря о
состязании двух художников,  он  подразумевал не  что иное,  как их  обоих -
Рейнхольда и Фридриха -  любовь к прекрасной Розе.  Фридриху снова слышались
слова,  сказанные тогда Рейнхольдом:  "Честно, не таясь, стараться заслужить
одинаковую награду -  такое стремление должно еще  теснее соединять истинных
друзей,  а  не  сеять между ними  раздор;  в  благородных сердцах никогда не
найдет себе места мелочная зависть, коварная ненависть".
     - Да, - громко воскликнул Фридрих, - да, дорогой друг, я прямо обращусь
к тебе, ты сам мне скажешь, вся ли надежда исчезла для меня.
     Было уже утро,  когда Фридрих постучался в дверь к Рейнхольду.  Так как
ему не ответили,  то он отворил дверь, которая не была, как обычно, заперта,
и вошел.  Но в тот же самый миг он застыл на месте как изваяние. Ему явилась
Роза  в  полном блеске своей красоты,  всей  своей прелести:  восхитительный
портрет в  человеческий рост стоял перед ним на  станке,  чудесно освещенный
лучами утреннего солнца.  Брошенный на  стол муштабель{9},  еще не  высохшие
краски  на  палитре доказывали,  что  живописец только  сейчас  оторвался от
работы.  "О Роза... Роза... О боже милосердный..." - вздохнул Фридрих. В эту
минуту Рейнхольд,  стоявший за  ним,  похлопал его  по  плечу  и,  улыбаясь,
спросил:
     - Ну, Фридрих, что ты скажешь о портрете?
     Фридрих прижал Рейнхольда к своей груди и воскликнул:
     - О дивный человек!  Великий художник!  Да, теперь мне все ясно! Ты, ты
заслужил  награду,  к  которой  и  я  имел  дерзость  стремиться,  жалкий  я
человек... Ведь что я по сравнению с тобою, что мое искусство по сравнению с
твоим?  Ах, и у меня тоже разные были замыслы!.. Только не смейся надо мною,
милый Рейнхольд!..  Вот я  думал о том,  как чудно было бы из самого чистого
серебра создать прелестный образ Розы, но ведь это ребяческая затея! А ты!..
Ты!..  Как очаровательно, во всем сладостном блеске своей красоты, улыбается
она тебе...  Ах,  Рейнхольд, Рейнхольд, счастливейший ты человек! Да, как ты
сказал,  так оно на самом деле и случилось!  Мы оба состязались, ты победил,
ты и должен был победить,  но я -  всей душою твой! Все же я должен покинуть
этот дом,  покинуть родину,  я не в силах это вынести.  Я бы погиб,  если бы
пришлось мне снова увидеть Розу...  Прости мне это, милый, милый мой, дивный
мой друг. Сегодня же, сейчас же бегу отсюда, бегу далеко-далеко - туда, куда
завлечет меня любовная тоска, мое безутешное горе.
     С этими словами Фридрих хотел было уйти из комнаты,  но Рейнхольд силой
удержал его и тихо произнес:
     - Ты  не  должен уходить,  потому что  все  может сложиться еще  совсем
иначе,  чем ты думаешь.  Пора мне теперь рассказать тебе все, что я до этого
времени от тебя скрывал.  Я не бочар,  а живописец; это теперь ты уже знаешь
и,  как я надеюсь,  можешь понять по портрету, что я по праву причисляю себя
не к последним из художников.  В ранней юности я отправился в Италию, страну
искусств; там мне посчастливилось привлечь к себе внимание великих мастеров,
которые своим живительным огнем питали ту искру,  что горела во мне.  Мне во
всем  была  удача,   картины  мои   стали  знамениты  по   всей  Италии,   и
могущественный герцог Флорентийский пригласил меня к своему двору. В ту пору
я  ничего и  знать не  хотел о  немецком искусстве и,  даже  не  видев наших
картин, много толковал о сухости, о плохом рисунке, о грубости наших Дюреров
и  Кранахов.  Но  однажды какой-то  торговец картинами принес  в  герцогскую
галерею мадонну работы  старого Альбрехта,  которая необычайно,  до  глубины
души поразила меня,  так что я  совершенно охладел к великолепию итальянских
картин и сразу решил вернуться в родную Германию,  своими глазами посмотреть
те мастерские творения,  к  которым меня только и  тянуло теперь.  Приехал я
сюда в  Нюрнберг,  а  когда увидел Розу,  мне показалось,  будто та мадонна,
которая таким чудесным светом озарила мое сердце, живая ступает по земле. Со
мной,  случилось то же,  что и с тобою, милый Фридрих, я весь запылал жгучим
огнем любви.  Я видел только Розу, думал только о ней, все остальное исчезло
из  моих  мыслей,  и  даже самое искусство только потому сохраняло для  меня
цену,  что я мог сотни и сотни раз все снова рисовать,  снова писать Розу. Я
думал завязать с  ней  знакомство будто случайно -  так,  как это делается в
Италии,  - но все мои старания оказались напрасны. Совсем не удавалось найти
приличного повода для того,  чтобы получить доступ в  дом к мастеру Мартину.
Наконец я  уже прямо хотел посвататься к  Розе,  но тут услышал,  что мастер
Мартин решил выдать свою  дочь только за  искусного бочара.  Тогда я  принял
странное решение изучить в Страсбурге бочарное ремесло и отправиться потом в
мастерскую мастера Мартина.  Все остальное я предоставил на волю неба. Как я
исполнил свой замысел, ты знаешь, но вот что ты еще должен узнать: несколько
дней тому назад мастер Мартин сказал мне,  что из меня выйдет искусный бочар
и  ему отрадно будет назвать меня своим дорогим зятем,  так как он замечает,
что я стремлюсь заслужить благосклонность Розы и нравлюсь ей.
     - Да может ли быть иначе?  -  с мучительной болью воскликнул Фридрих. -
Да,  да,  Роза будет твоею! Как же мог я, жалкий человек, надеяться на такое
счастье?
     - Ты забываешь,  -  продолжал Рейнхольд,  -  ты забываешь, брат мой, об
одном:  сама Роза еще вовсе не подтвердила того, что будто бы заметил хитрый
мастер Мартин.  Правда,  Роза до сих пор была всегда очень мила и приветлива
со мною,  но совсем иначе сказывается любящее сердце!  Обещай мне, брат мой,
что  ты  еще три дня ничего не  предпримешь и  будешь по-прежнему работать в
мастерской.  Теперь я тоже мог бы уже работать, но, с тех пор как я усерднее
стал  писать этот портрет,  жалкое бочарное ремесло мне  внушает несказанное
отвращение.  Я больше не могу брать в руки колотушку...  Будь что будет!  На
третий день я тебе прямо скажу,  как обстоят мои дела.  Если я на самом деле
окажусь тем счастливцем,  которого любит Роза,  в  твоей воле удалиться и на
собственном опыте узнать, что время исцеляет даже и самые глубокие раны!
     Фридрих обещал, что будет ждать решения своей судьбы.
     На  третий  день  (Фридрих все  время  тщательно избегал  встречаться с
Розой) сердце затрепетало у него в груди от страха и боязливого ожидания. Он
ходил  по  мастерской словно  в  забытьи,  и  его  неловкость давала мастеру
Мартину достаточно поводов ворчать и браниться, что было ему прежде вовсе не
свойственно.  По-видимому,  с  хозяином вообще случилось что-то,  отнявшее у
него  всякую  жизнерадостность.  Он  много  рассуждал о  гнусном коварстве и
неблагодарности, не поясняя, что хочет этим сказать.
     Когда наступил вечер и  Фридрих пошел в  город,  недалеко от  ворот ему
встретился  всадник,  в  котором  он  узнал  Рейнхольда.  Завидев  Фридриха,
Рейнхольд тотчас же закричал:
     - А! Вот я и встретился с тобой, как мне хотелось.
     Он соскочил с лошади, обмотал вокруг руки поводья и взял друга за руку.
     - Давай,  -  сказал он,  - пройдемся немного вместе! Теперь я могу тебе
сказать, что сталось с моею любовью.
     Фридрих заметил,  что  Рейнхольд одет  так  же,  как  и  при  первой их
встрече, и на спине у него дорожный мешок. Лицо было бледное и расстроенное.
     - Будь счастлив,  - в каком-то исступлении воскликнул Рейнхольд, - будь
счастлив,  дорогой брат!  Теперь ты можешь усердно сколачивать свои бочки, я
уступаю тебе место.  Я только что простился с прекрасной Розой и с почтенным
мастером Мартином.
     - Как,  - сказал Фридрих, который будто ощутил всем телом электрический
удар,  -  как,  ты  уезжаешь,  хотя мастер Мартин желает,  чтобы ты стал его
зятем, а Роза любит тебя?
     - Так ты думаешь,  милый брат,  -  возразил Рейнхольд, - так ты думаешь
только потому,  что тебя ослепляет ревность. Теперь мне ясно, что Роза вышла
бы  за  меня замуж только из послушания отцу -  она ведь кроткая и  покорная
дочь -  но в ее ледяном сердце нет ни искры любви.  Ха-ха!  А я мог бы стать
искусным бочаром:  по  будням с  учениками скоблил бы  обручи да  строгал бы
доски,  по воскресеньям с почтенной хозяйкой ходил бы к святой Екатерине или
к святому Себальду, а вечером - на городской луг, и так из года в год...
     - Не смейся, - перебил Фридрих Рейнхольда, который громко расхохотался,
- не смейся над простой, мирной жизнью трудолюбивого горожанина. Если Роза в
самом деле  тебя не  любит,  это  не  ее  вина,  а  ты  так  сердишься,  так
неистовствуешь...
     - Ты прав,  - молвил Рейнхольд, - такая у меня глупая привычка: когда я
оскорблен,  я начинаю шуметь,  как балованное дитя. Ты мог догадаться, что я
сказал Розе о моей любви и о согласии ее отца. Тут из ее глаз хлынули слезы,
ее рука задрожала в моей. Отвернувшись, она прошептала: "Я должна покориться
отцовской воле!" С меня этого было достаточно.  Ты видишь,  как я раздражен,
пусть же это поможет тебе,  дорогой друг,  заглянуть мне в душу, и ты должен
понять,   что   стремление   обладать   Розой   было   самообманом,   плодом
разгоряченного ума.  Ведь как только я окончил ее портрет,  я обрел душевное
спокойствие,  и мне странным образом нередко чудится,  будто сама Роза - это
теперь ее портрет, а портрет - живая Роза.
     Жалкое ремесло сделалось мне  отвратительным,  и  когда вся  эта пошлая
жизнь с женитьбой и званием мастера так близко подступила ко мне,  тогда мне
и показалось,  будто меня должны посадить в тюрьму и приковать к цепи.  Да и
как может этот ангел, которого я ношу в сердце, стать моей женой? Нет, вечно
юная,  полная прелести и  красоты,  она  должна сиять на  картинах,  которые
создает мое вдохновение.
     О,  как я  к этому стремлюсь!  Да разве мог бы я изменить божественному
искусству? Скоро я окунусь снова в твои жгучие благоухания, о дивная страна,
отчизна всех искусств!
     Друзья дошли до того места,  где дорога, которой думал ехать Рейнхольд,
сворачивала влево.
     - Здесь мы  расстанемся!  -  долго и  крепко прижимая Фридриха к  своей
груди, воскликнул Рейнхольд, вскочил на лошадь и ускакал.
     Фридрих  безмолвно  смотрел  ему  вслед,   потом,   обуреваемый  самыми
странными чувствами, побрел домой.


       





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0382 сек.