Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Екатерина Васильева - DOMINUS BONUS^1 ИЛИ ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ ШЕХЕРЕЗАДЫ

Скачать Екатерина Васильева - DOMINUS BONUS^1 ИЛИ ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ ШЕХЕРЕЗАДЫ

Проводив Надю в гостевую комнату и пожелав ей спокойной ночи, Юрий
Владимирович вернулся с ее рассказом наверх. Перешагнув порог своей
спальни, он, не раздеваясь, прилег на кровать и включил стоявшую на
тумбочке лампу. Конечно, он мог бы в этот вечер заняться чем-нибудь
поинтереснее чтения Надиных творений, но раз обещание дано, то ничего уже
не поделаешь. Юрий Владимирович сознавал, что согласившись в такой короткий
срок прочитать и оценить по всей вероятности не самое значительное и не
самое занимательное произведение в истории мировой литературы, он приносит
некоторую жертву, и чувствовал себя теперь удивительно добрым и способным
на поистине героическое снисхождение к окружающим его существам, как это, в
принципе, и подобает сильным мира сего. В таком вот благостном расположении
духа и взял он в руки первую страницу:

DOMINUS BONUS

"Dominus Bonus, Domini Boni, Domino Bono..."(2)

Кто такой этот dominus bonus, которого я должна склонять, готовя домашнее
задание по латыни? Он уже прочно вошел в мое сознание: даже когда учебник
давно уже отложен в сторону, я все еще продолжаю по инерции мусолить его
про себя во всех падежах. Но что мне известно о нем? Не так уж много: в
моем распоряжении только отдельные сведенья, разбросанные в текстах
учебника. К тому же я не уверена, что речь там идет все время об одном и
том же добром господине. В конце концов, кто сказал, что их не может быть
несколько, ведь истории-то с ними происходят все время разные и между собой
никак не связанные? И все же, в моем представлении существует только один
dominus bonus, проходящий лейтмотивом через все тексты, которые мы читаем
на занятиях по латыни.

Итак, что мне о нем известно, кроме правил, по которым он склоняется? Я
знаю, что у него есть большой дом, жена, дети, старательные рабы (servi
probi), которые работают для него на полях. Он хорошо обращается со своими
рабами, заботится о них, а если и наказывает, то всегда справедливо и за
дело. В свободное время dominus bonus увлекается классической философией,
благодаря чему умеет владеть собой даже в экстремальных ситуациях.
Например, однажды, возвратившись после какого-то путешествия назад в
большой и красивый дом, он, к своему ужасу, обнаружил, что его раб не
разложил собранную в поле пшеницу по мешкам, как ему было строго-настрого
наказано перед отъездом. И что же сделал обескураженный такой
безалаберностью dominus? Да ничего! Он просто сказал мудрую, заимствованную
у кого-то из великих философов фразу: "О раб! Почитай себя счастливым, что
меня раздирает ярость, а не то бы я тут же, не сходя с места, убил тебя
ударами моего кнута!" То есть добрый господин не хотел принимать сгоряча
никаких решений, и если бы ему действительно в один прекрасный день
вздумалось убить старательного раба, то можно не сомневаться, что сделал бы
он это только на трезвую голову, хладнокровно и без эмоций, как истинный
философ.

О внешности доброго господина в текстах, которые мы читали на занятиях, не
содержалось никаких сведений. Зато в учебнике было навалом самых
разнообразных картинок из римской жизни. Так что я довольно быстро
составила себе представление о том, как мог выглядеть мой господин:
высокий, широкоплечий, с мускулами, вырисовывающимися под шелковой тогой, с
курчавыми темными волосами, выразительным античным лицом и, конечно же, с
неизменным свитком папируса в руке: почему-то почти все римляне в учебнике
изображались с такими изящными свитками. Что же содержится в этом свитке?
Быть может, какие-нибудь бухгалтерские рассчеты (ведь хозяйство у господина
большое, и за ним нужен глаз да глаз), а может, произведения почитаемого им
философа или даже - чем черт не шутит? - его собственные сочинения. Ведь он
вполне мог оказаться поэтом! И даже наверняка был им! Разве не располагает
к поэзии взгляд из окна верхнего этажа большого красивого дома на
расстилающиеся вокруг бескрайние поля, по которым снуют туда-сюда похожие
издали на муравьев старательные рабы, вспахивающие плугом землю?..

В мой первый месяц в Германии я вообще очень часто размышляла о личности
доброго господина и не только потому, что мне там приходилось много
заниматься латынью, которая до сих пор входит в обязательную программу
любого немецкого студента, выбравшего себе гуманитарное направление. Просто
я чувствовала себя в Кельне ужасно одинокой и dominus bonus был одним из
немногих "местных", с которыми я с самого начала имела контакт в этом
городе, воздвигнутом и долгое время управляемом, как известно, древними
римлянами. Еще и теперь в Кельне можно наткнуться на ту или иную античную
развалину. И все-таки едва ли кто-то из живущих здесь теперь немцев ощущает
кровное родство с древними легионерами, пришедшими сюда когда-то из далекой
Италии. Так что получается, что dominus bonus как бы и не совсем местный.

Второй местный, с которым я регулярно общалась с первых же дней моего
пребывания в Германии, был при ближайшем рассмотрении даже и совсем не
местным. Я имею в виду профессора Петерса, приехавшего работать по
контракту из Новой Зеландии и проводившего в Кельнском университете семинар
о поэзии Рильке. Будучи известным специалистом в области немецкой
литературы, Петерс, разумеется, прекрасно владел немецким языком и вообще
чувствовал себя в Германии как дома, поэтому я условно считала его местным.
По иронии судьбы, он тоже был господином, то есть я обращалась к нему Herr
Peters (господин Петерс), отдавая дань абсолютно нормальной в Германии
форме вежливости между студентами и преподавателями.

Петерс оказался, как и dominus из учебника по латыни, очень добрым
господином. Если кто-то не успевал по каким-то причинам подготовить вовремя
доклад, он всегда мог войти в положение, на опоздания и пропуски вообще
смотрел сквозь пальцы, а главное - не досаждал студентам усыпляющим
бормотанием, подобно иным своим коллегам, а старался построить занятия как
можно интереснее. Вернее, нет - он совсем не старался, у него это как-то
само собой получалось. Господин Петерс даже бумажек с тезисами с собой
никогда не носил - какое уж тут старание? Впрочем, немного постараться ему
все-таки приходилось. Дело в том, что дверь, ведущая в аудиторию, где он
проводил свой семинар, открывалась по причине какого-то технического
дефекта только одной створкой, в результате чего в распоряжении входящего
был довольно узкий проход, который, впрочем, любой человек средней
комплекции преодолевал без особых затруднений. Но живот господина Петерса
не хотел укладываться в эти тесные рамки, поэтому профессору приходилось
несколько попотеть, прежде чем он в конце концов протискивался внутрь.
Зато, как только это препятствие оставалось позади, все текло уже как по
маслу: Петерс непринужденно становился у доски и, покручивая в руке мел,
которым, кстати, почти никогда не пользовался, рассказывал прямо из головы
вещи, заставляющие студентов вытягивать вперед шеи, чтобы, не дай Бог, не
пропустить ни слова.

В отличии от римлянина из учебника, Петерс, скорей всего, сам не был
поэтом. Да и зачем? Ведь практически все значительные европейские поэты
девятнадцатого-первой половины двадцатого века находились в его
распоряжении, как старательные рабы у доброго господина. Dominus bonus,
наверняка, и не подумал бы собственной персоной выходить в поле, чтобы
помочь потеющим там за плугом рабам обрабатывать землю, так и господину
Петерсу не было, совершенно очевидно, никакой надобности вступать самому на
зыбкую почву литературного творчества, когда самые отборные служители музы
и без того вращались вокруг него, как планеты вокруг солнца. Он глядел на
них сверху вниз, подобно восседающему на Олимпе Зевсу, окидывающему зорким
оком свои владения. Все эти молодые поэты с горячими сердцами и сверкающими
от вдохновения глазами жили, творили, мучались, страдали, искали,
испещряли  страницы своих писем и дневников бесконечными вопросительными
знаками и не могли, не могли дать ни одного однозначного ответа. Но вот,
много лет спустя, пришел добрый господин Петерс и навел порядок в
казавшемся неуправляемом и лишенным всякой логики царстве поэзии. Для
начала он разделил творческую продукцию каждого отдельного поэта на стадии
и периоды, затем установил, каким событиям в частной жизни писателя мы
обязаны разнообразием его поэтических импульсов, и в конце концов определил
прямое и косвенное влияние литературных гигантов друг на друга,
окончательно дав таким образом рациональное объяснение всему, что
заставляло в свое время учащенно биться их мятежные сердца.

А может, ниоткуда господин Петерс не появлялся и не раскладывал по полочкам
ничьи непослушные строки. Может, он всегда существовал где-нибудь за
кулисами литературной сцены и просто дергал за невидимые веревочки
марионеток-поэтов, заставляя их двигаться, жить и писать согласно заранее
продуманному им сценарию. Несчастный Рильке - он-то воображал, что пестует
и лелеет новый стиль, открывшийся каким-то чудесным образом лишь его чуткой
душе, мучительно переживал удары равнодушия и высокомерия, которыми
награждала его публика и обосновавшиеся в журналах коллеги, неспособные еще
понять... Но на самом-то деле волноваться было абсолютно нечего: ведь
ниточка, двигавшая его пером, и та, что раскрывала рты воинственным
невежам-оппонентам, находилась все равно в одних и тех же надежных руках, в
руках господина Петерса, еще тогда, вероятно, предусмотревшего каждую
деталь в судьбе своего подопечного. Ведь если хорошенько вслушаться в то, с
какой легкостью Петерс ориентируется в подробностях творческой биографии
анализируемого им поэта, как грациозно лавирует он среди хрупких
конструкций витиеватых строк, сотканных прихотливой лирой, как четко
проводит границу между "состоявшимися" и "несостоявшимися" стихотворениями,
то невозможно удержаться от мысли, что перед вами стоит не автор
многочисленных литературоведческих монографий, а человек, принимавший
активное участие в составлении той самой книги за семью печатями, в которой
все, чему суждено когда-либо разыграться в этом мире, заранее
предопределено и снабжено соответствующей оценкой по пятибалльной системе.

Казалось, Петерс проглотил непокорных некогда поэтов и все они томились
теперь в его тучном теле, как бабушка с Красной Шапочкой в животе у волка.
Освободить их не было никакой возможности, и потому мы, студенты, раскрыв
рты, наблюдали за тем, как он, словно завхоз, в чьем распоряжении находятся
ключи от алмазного фонда, достает время от времени наружу то или иное
сокровище, благосклонно позволяя нам любоваться частичкой своего богатства.
И сколько ни старалась я уговорить себя, что литература принадлежит всем
без исключения, все равно каждый раз, раскрывая теперь стихотворение Рильке
или кого-либо из его современников, не заглянув предварительно в
составленный Петерсом комментарий, я не могла отделаться от мысли, что
держу в руке яблоко, сорванное тайком в чужом огороде. Вот-вот, думалось
мне, господин Петерс как законный хозяин подоспеет к месту преступления и,
плотно прикрыв калитку, откажет мне в качестве наказания в праве посещать
организованные экскурсии по возделываемому им участку. Так и останусь я
одна со своими украденным яблоком, без всякой надежды насладиться
когда-либо цельной панорамой этого райского поэтического сада с той
единственной платформы обозрения, путь к которой знает только профессор
Петерс.

Разумеется, я не хотела навлечь на себя подобное проклятие и потому на
всякий случай садилась каждое занятие в самый первый ряд, чтобы как можно
подробнее законспектировать все сказанное профессором. Вскоре мне
представилась и замечательная возможность пообщаться с ним лично. Дело в
том, что при распределении тем для письменных зачетных работ в нашем
семинаре мне достался "Образ ангела в лирике Рильке". С тех пор я почти
каждую неделю заходила в кабинет господина Петерса, чтобы поговорить с ним
про ангелов и про то, как найти к ним научно-аналитический подход. Сам
Петерс прекрасно разбирался в этой теме, он даже когда-то, лет десять
назад, написал целую книгу про значение ангелов в одном из поздних
сборников Рильке. В своей книге профессор противопоставлял образ ангела,
исполняющего в глазах лирического героя роль посредника между земной и
божественно-небесной сферой, образу возлюбленной, затягивающей преданного
ей героя в какие-то головокружительные пропасти, прочь от той лестницы к
небесам, вверх по ступенькам которой его манит невинный ангел. Всякий раз,
когда мы с ним встречались, чтобы поговорить о моей работе, господин Петерс
повторял мне этот тезис на разные лады, подкрепляя его любопытными
примерами из текстов. Мне оставалось лишь согласно кивать головой.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0422 сек.