Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Александр Лаптев - Звездная пыль

Скачать Александр Лаптев - Звездная пыль

        На  следующий  день  я  решил опять сходить в Управление. Доступ туда
был  мне  открыт  в  любое  время, но лишь теперь я почувствовал потребность
прийти  в  это здание, встретить знакомые лица, узнать новости. Про беседу с
профессором  я старался не вспоминать и вообще не думать "об этом". И потом,
он  сказал,  что позвонит мне, если будут какие-либо изменения. Но он до сих
пор не позвонил, а значит, ничего нового до сих пор не случилось.
       Я  приехал  в Управление после обеда. Народ выглядел уже уставшим, не
было  утренней  сосредоточенности  на  лицах,  никто не бегал по коридорам с
выпученными  глазами,  сшибая  зазевавшихся коллег и рискуя поколебать устои
этого   чуда   архитектуры;  напротив,  все  было  размеренно  и  пристойно.
Поднявшись  на  четвертый  этаж,  я  направился  по  обыкновению  в  комнату
психологической разгрузки, надеясь найти там знакомую компанию.
       -- О!  Пагин  пожаловал!  А  мы  слыхали,  что  тебя  забраковали! --
закричал,  едва  завидев  меня в дверях, Сашка Неудачин -- третий помощник с
"Покорителя",  но его тут же одернули. -- А я чего? -- заоправдывался он. --
Все про это говорят.
       -- Да  ничего,  все нормально, -- сказал я почти весело, зайдя внутрь
и  поочередно  пожимая  руки присутствующим. -- В данный момент я нахожусь в
отпуске. Отдыхаю я, понятно? Имею я право пожить немного на Земле?
       -- Имеешь,  имеешь! --  закричали  все. --  Молодец,  Андрюха,  так и
надо. Главное, не унывай. Все еще наладится.
       Закончив здороваться, я сел в кресло.
       -- А  ты  ничего  выглядишь,  даже  поправился, -- воскликнул штурман
Коля  Морозов. --  А  то  говорили,  что  тебя  не узнать в последнее время,
говорили, кончился Пагин.
       -- Это  мы  еще посмотрим, -- пообещал я. -- Ну, рассказывайте, какие
тут у вас дела творятся?
       -- Да  что  дела,  дела  всякие. -- Вся компания внезапно поскучнела.
Суворов  Павел,  блестящий  пилот  и  красавец мужчина, повернул ко мне свою
благородную  голову. -- Ходят слухи, -- сказал он серьезно, -- что готовится
новая  аттестация.  И всех будут подвергать какой-то необыкновенной проверке
на  психоустойчивость,  и  у  кого выявят отклонения, то будут отстранять от
полетов   или   проводить  какую-то  хитрую  коррекцию. --  Все  внимательно
слушали,  словно  пытались  найти в этих, не раз слышанных, очевидно, словах
новый  смысл.  Павел  наклонился  и  произнес  пониженным  голосом: -- Ильич
говорил  по  секрету,  что  они  на тебе пробуют психокоррекцию. Потому и не
летаешь.
       Я принужденно рассмеялся.
       -- Хорош  секрет...  Это  не совсем так. Мне действительно предлагали
провести  коррекцию.  Но  тут  ничего  нового  нет.  Это  уже  давно и везде
применяют,  вы же сами знаете. Ну а я отказался. Потому что не захотел. Имею
полное право.
       -- И  поэтому  ты  теперь  в  отпуске, --  раздалось насмешливо из-за
спины.
       -- Да,  в  отпуске. Но скоро мой отпуск заканчивается, -- ответил я с
вызовом.
       -- В  том-то и дело, -- опять заговорил Павел. -- Что проверку теперь
сделают  обязательной  для  всех,  и коррекцию тоже! А кого не устраивает --
будут отбраковывать. Желающих много, быстро новых наберут.
       Я  обвел  взглядом  лица  и  чуть  не  рассмеялся: все сидели с таким
убитым видом, какого я давно не видал.
       -- Да  что  ж вы расстраиваетесь раньше времени? С чего вы взяли, что
вас  всех  забракуют?  И потом, где так сразу найдут новых пилотов? -- Здесь
мне  вспомнился  утренний  разговор с девушкой, как она говорила о редчайшем
специалисте,  который  "один  на  миллион". -- Вы же отлично знаете, что это
такое -- подготовить пилота экстракласса!
       -- Но вот тебя же отстранили!
       -- У  меня  особый  случай, -- внушительно проговорил я, впрочем, сам
не  до  конца  понимая,  что  имею  в  виду. -- Я тут не могу служить никому
примером.
       Убеждения  мои, кажется, оказали необходимое действие, и народ слегка
повеселел.  Опять  засверкали  улыбки,  послышался  смех,  и  все  пришло  в
движение.  Несколько  человек  поднялись  и отправились по своим делам. Один
лишь  Павел  сидел  задумчивый.  Он  перехватил  мой  взгляд  и  произнес  с
расстановкой:
       -- Хотел бы я, чтоб ты оказался прав.
       -- В смысле?
       -- В смысле, что ты не можешь никому служить примером.
       Не  было  в  космофлоте  человека,  который бы не знал историю гибели
моей  жены.  Случай  этот  имел огромный резонанс в свое время. Ведь погибла
жена  командира  корабля!  Командир  не сумел обеспечить безопасность самому
дорогому  для  себя человеку! О чем-нибудь это да говорит?! И хотя несколько
комиссий  придирчиво  обследовали  все  обстоятельства  дела и признали, что
произошел  нелепейший  несчастный  случай  и  никто  не  виноват,  все равно
осталось  ощущение  какой-то неясности, недоговоренности, словно было что-то
сокрыто  в  неких  высших интересах. Я чувствовал это лучше других, и с этим
чувством  я  жил  все  последние  годы.  Поэтому я имел полное право сказать
Павлу  со  всей  убежденностью,  что  случай  мой  действительно  уникален и
действительно не может служить никому и никаким примером или уроком.
       Но он со мной не согласился.
       -- Боюсь,  что  ты  упрощенно  понимаешь ситуацию, -- произнес он. --
Ведь  дело  не  в  том,  что  у тебя произошло несчастье и потому они к тебе
прицепились,  а  фокус  в том, что у каждого из нас -- у каждого! -- есть те
или  иные  проблемы.  А  у  кого их нет? Ведь идеальных людей не бывает! И у
любого  найдется  что подправить в характере или, там, во взглядах на жизнь.
Начали  они  с  тебя,  а  не  было  бы тебя, так нашелся бы другой, со своей
нерешенной   проблемой   или   конфликтом,  запрятанным  глубоко  внутри.  И
постепенно они доберутся до всех остальных. И тогда всем нам крышка.
       -- Да  почему  же  обязательно  крышка? --  воскликнул  я, пораженный
серьезностью  тона  и  сделанными  выводами. --  Что вы тут напридумывали, в
самом  деле?!  Ты  глянь  на  меня!  Ну  вот что они смогли со мной сделать?
Ни-че-го!  Потому что я сразу сказал: ребята, оставьте ваши никчемные затеи.
И все на этом закончилось. Ну скажи, плохо я выгляжу, по-твоему, теперь?
       -- Нет, неплохо.
       -- Ну  так и не сомневайся! Сам не захочешь, так никто ничего с тобой
не сделает.
       Павел покачал головой.
       -- Ты  их недооцениваешь. Скажу тебе одному: я видел проект приказа о
проведении   диагностики   и   психокоррекции   высшего  командного  состава
космофлота.
       -- Очередная  проверка личных качеств, -- пожал я плечами. -- Мало их
было у нас?
       -- Таких еще не было. И потом -- психокоррекция!
       -- Но  это  же  не у всех. Ты ведь сам сказал: сначала диагностика, а
потом   коррекция.  Да,  проверять  будут  всех.  А  чего  такого?  И  пусть
проверяют.  А  вот  вмешиваться в деятельность мозга -- это уж извини! У нас
еще никто не отменял конституцию! А там прямо записано...
       -- Ты  думаешь,  что  если  тебе  удалось  от них избавиться, так и с
другими так же будет?
       Разговор начинал надоедать. Я поднялся.
       -- Пойду я. К шефу еще надо зайти.
       -- Давай.  Попробуй  разузнать  у  него  про  все осторожно. Хотя он,
видно, сам ничего не знает. Ведь он тоже -- высший командный состав.
       Я  кивнул  и вышел в коридор. Сказал так просто, а получилось удачно:
мне  действительно нелишне было наведаться к Ильичу. Быть может, у него есть
для меня хорошие новости.
       Ильич,   как   всегда,   куда-то  опаздывал,  о  чем  он  сразу  меня
предупредил,  но  я  без  стеснения прошел в кабинет и просидел у него целых
пятнадцать   минут --  время,  за  которое  он  успевал  выслушать  отчет  о
пятинедельном  полете  к  Венере  и  подписать  командиру корабля и всем его
многочисленным  замам  и  помам кучу сдаточных актов. С первой же секунды он
заявил,  что  я  прекрасно  выгляжу,  поздравил  с  удачным  ходом лечения и
понадеялся  на  скорейшее  мое  возвращение  к активной работе. Руки его при
этом  совершали  самые головоломные движения: собирали бумаги и укладывали в
папки  на  столе, скрепляли друг с другом дела, нажимали клавиши на пульте с
правой  стороны  и  делали  пометки  в блокноте на будущие нелегкие времена.
Первые  годы  такая  манера  общения  сбивала  меня  с толку, и я никогда не
успевал  сказать то, что хотел или что должен был сказать. Но теперь я знал,
как  следует  себя  вести.  Выслушав  поздравления  и  оценив необыкновенную
ловкость  рук,  я отвернулся к окну и посмотрел на глубокое осеннее небо, на
ватные  облака,  парящие  в  этом  небе, а потом сказал Ильичу, что спасибо,
дескать,  за  похвалу,  но  что  никакого лечения "меня" не проводится -- ни
удачного,  ни  губительного, -- что я предоставлен самому себе, а зловредные
эскулапы  не  подают  о себе ни слуху ни духу, но это и хорошо, потому что я
не  нуждаюсь  ни  в  каком  лечении,  а  пусть лечатся дураки, а мы проживем
как-нибудь и без этого!
       Тогда  Ильич  перестал  на  время  сучить  руками и посмотрел на меня
укоризненно.
       -- Вот  и  всегда  ты  так, -- сказал он очень серьезно. -- Люди тебе
добра желают, а ты их дураками обзываешь.
       -- Да  я  ж  не  их дураками назвал, а тех, которые у них лечатся! --
поправился  я. Но подобная оговорка понравилась хозяину кабинета еще меньше,
и  он  принялся  читать  мне  целую  лекцию  о нормах поведения воспитанного
человека,  об  этике  и  о  чем-то  там  еще,  чему  я  не  знаю названия. Я
специально  спровоцировал  его,  потому  что любил слушать нравоучения этого
большого  и  сильного человека, которые он расточал с наивностью ребенка и с
трогательной верой в силу добрых слов.
       Когда он закончил, я спросил без всякой связи:
       -- А  правду  говорят,  что  готовится новая аттестация и что всех не
прошедших будут подвергать психокоррекции?
       Ильич сморщился, настроение его мигом переменилось.
       -- Я сам толком не знаю, но что-то такое готовится.
       -- И как вы к этому относитесь?
       -- Нормально  отношусь, -- отрезал он и прихлопнул ладонью о стол. --
Вот что, Пагин, ты мне одно скажи: долго ты будешь дурака валять?
       -- Что значит -- долго?
       -- Я  хочу  знать,  когда  пилот  Пагин  приступит к исполнению своих
прямых  обязанностей. Когда пилот Пагин явится ко мне в кабинет и доложит по
всей форме, что он готов к полетам!
       -- Да  я  и  сейчас  могу  это  сказать, --  ответил я, непроизвольно
напрягаясь.
       -- Так ты готов к полетам?
       Несколько секунд я смотрел руководителю в глаза.
       -- Ну  конечно  готов!  Андрей  Ильич,  о  чем  вы спрашиваете? Вы же
знаете, что это не от меня зависит.
       -- Хорошо!  Я позвоню профессору и узнаю, что там и как. А ты пока не
расслабляйся.  Мы тут "Фараон" к полету готовим. Я буду на капитана подавать
твою кандидатуру.
       -- Андрей Ильич!..
       -- Все,  иди.  Не мешай работать. -- Он тут же нажал кнопку на пульте
и произнес, наклонившись к микрофону: -- Запускай!
       Пропустив  в  кабинет  пять  или  шесть  человек,  подмигнув  шедшему
последним Косте Грохальскому, я вышел за дверь.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0954 сек.