Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Герберт Уэллс. - Россия во мгле

Скачать Герберт Уэллс. - Россия во мгле

2. ПОТОП И СПАСАТЕЛЬНЫЕ СТАНЦИИ

   Многое  особенно  сильно  интересовало  меня  в  России,   переживавшей
грандиозную социальную катастрофу, в том числе - как живет и работает  мой
старый друг  Максим  Горький.  То,  что  рассказывали  мне  члены  рабочей
делегации, вернувшейся из России, усилило мое желание самому  ознакомиться
с тем, что там происходит. Меня  взволновало  также  сообщение  г.Бертрана
Рассела о болезни Горького, но я с радостью убедился, что в этом отношении
все обстоит хорошо. Горький так же здоров и бодр на вид, как в 1906  году,
когда мы с ним познакомились. И он неизмеримо  вырос,  как  личность.  Г-н
Рассел писал, что Горький умирает и что культура  в  России,  по-видимому,
также на краю гибели. Я думаю, что художник в г.Расселе  не  устоял  перед
искушением закончить свое описание  в  эффектных,  но  мрачных  тонах.  Он
застал Горького в постели, во время приступа кашля; все остальное  -  плод
его воображения.
   Горький  занимает  в   России   совершенно   особое,   я   бы   сказал,
исключительное положение. Он не в большей  мере  коммунист,  чем  я,  и  я
слышал, как у себя дома, в разговоре с такими  людьми,  как  бывший  глава
петроградской Чрезвычайной Комиссии Бакаев и один из молодых руководителей
коммунистической партии - Залуцкий, он совершенно  свободно  оспаривал  их
крайние взгляды.  Это  было  вполне  убедительное  доказательство  свободы
слова, ибо Горький не  столько  спорил,  сколько  обвинял,  к  тому  же  в
присутствии двух весьма любознательных англичан.
   Но он пользуется  доверием  и  уважением  большинства  коммунистических
руководителей и в силу обстоятельств стал при  новом  режиме  своего  рода
полуофициальным "спасателем". Горький страстно убежден в высокой  ценности
культуры Запада и в необходимости сохранить связь духовной жизни России  с
духовной жизнью остального мира  в  эти  страшные  годы  войны,  голода  и
социальных потрясений. Он пользуется  прочной  поддержкой  Ленина.  В  его
деятельности собраны, как в фокусе, многие  значительные  явления  русской
действительности, и это помогает понять, насколько катастрофично положение
в России.
   В конце 1917 года Россия пережила такой всеобъемлющий крах,  какого  не
знала ни одна  социальная  система  нашего  времени.  Когда  правительство
Керенского не заключило мира и британский военно-морской флот не  облегчил
положения на Балтике, развалившаяся русская армия сорвалась с линии фронта
и хлынула обратно в Россию - лавина вооруженных  крестьян,  возвращающихся
домой без надежд, без продовольствия,  без  всякой  дисциплины.  Это  было
время разгрома, время полнейшего социального разложения.  Это  был  распад
общества. Во  многих  местах  вспыхнули  крестьянские  восстания.  Поджоги
усадьб часто сопровождались  жестокой  расправой  с  помещиками.  Это  был
вызванный отчаянием взрыв  самых  темных  сил  человеческой  натуры,  и  в
большинстве случаев коммунисты несут не  большую  ответственность  за  эти
злодеяния, чем, скажем, правительство Австралии. Среди бела дня на  улицах
Москвы и Петрограда людей грабили и раздевали, и никто не вмешивался. Тела
убитых валялись в канавах порой по  целым  суткам,  и  пешеходы  проходили
мимо, не обращая на них внимания. Вооруженные люди, часто выдававшие  себя
за красногвардейцев, врывались в квартиры, грабили  и  убивали.  В  начале
1918 года новому, большевистскому правительству приходилось вести жестокую
борьбу не только с контрреволюцией, но и с ворами и бандитами всех мастей.
И только к середине 1918 года, после  того  как  были  расстреляны  тысячи
грабителей и мародеров, восстановилось элементарное спокойствие на  улицах
больших русских городов. Некоторое время  Россия  была  не  цивилизованной
страной, а бурным водоворотом беззаконий и насилия, где слабое,  неопытное
правительство вело борьбу не только с неразумной иностранной интервенцией,
но и с полнейшим  внутренним  разложением.  И  Россия  все  еще  прилагает
огромные усилия, чтобы выйти из этого хаоса.
   Искусство, литература, наука, все изящное и  утонченное,  все,  что  мы
зовем "цивилизацией", было вовлечено в эту стихийную катастрофу.  Наиболее
устойчивым элементом  русской  культурной  жизни  оказался  театр.  Театры
остались в своих помещениях, и никто не грабил и не разрушал  их.  Артисты
привыкли собираться там и работать, и они продолжали это делать;  традиции
государственных субсидий оставались  в  силе.  Как  это  ни  поразительно,
русское драматическое и оперное искусство  прошло  невредимым  сквозь  все
бури и потрясения и живо и по сей день. Оказалось, что в Петрограде каждый
день дается свыше сорока представлений, примерно то же самое  мы  нашли  в
Москве. Мы слышали величайшего  певца  и  актера  Шаляпина  в  "Севильском
цирюльнике" и "Хованщине"; музыканты  великолепного  оркестра  были  одеты
весьма пестро, но дирижер по-прежнему появлялся во фраке и белом галстуке.
Мы были на "Садко", видели Монахова в "Царевиче Алексее" и в  роли  Яго  в
"Отелло" (жена Горького, г-жа Андреева, играла Дездемону).  Пока  смотришь
на сцену, кажется, что в  России  ничто  не  изменилось;  но  вот  занавес
падает, оборачиваешься к публике,  и  революция  становится  ощутимой.  Ни
блестящих мундиров,  ни  вечерних  платьев  в  ложах  и  партере.  Повсюду
однообразная людская масса,  внимательная,  добродушная,  вежливая,  плохо
одетая. Как на  спектаклях  лондонского  театрального  общества,  места  в
зрительном зале распределяются по жребию.  В  большинстве  случаев  билеты
бесплатны. На одно представление их раздают, скажем, профсоюзам, на другое
- красноармейцам, на третье - школьникам и т.д. Часть  билетов  продается,
но это скорее исключение.
   Я слышал Шаляпина в Лондоне, но не был тогда знаком с ним. На этот  раз
мы с ним познакомились, обедали у него и видели его  прелестную  семью.  У
Шаляпина двое пасынков, почти взрослых, и  две  маленькие  дочки,  которые
очень  мило,  правильно,  немного  книжно  говорят  по-английски;  младшая
очаровательно танцует. Шаляпин, несомненно,  одно  из  самых  удивительных
явлений в России в настоящее время. Это художник, бунтарь; он великолепен.
Вне сцены он пленяет такой же живостью и безграничным юмором,  как  г.Макс
Бирбом. Шаляпин наотрез отказывается петь бесплатно и, говорят,  берет  за
выступление 200 тысяч рублей - около 15 фунтов  стерлингов;  когда  бывает
особенно трудно с продуктами, он требует  гонорар  мукой,  яйцами  и  тому
подобным. И он получает то,  что  требует,  так  как  забастовка  Шаляпина
пробила бы слишком большую брешь в театральной жизни  Петрограда.  Поэтому
его дом, быть может, последний, в котором сохранился сейчас  относительный
достаток. Революция так мало коснулась г-жи Шаляпиной, что она  спрашивала
нас, что сейчас носят в Лондоне. Из-за блокады последний дошедший  до  нее
модный журнал был трехлетней давности.
   Но театр занимает совершенно  особое  положение.  Для  других  областей
искусства, для литературы в целом, для науки  катастрофа  191  1918  годов
оказалась совершенно гибельной. Покупать книги и  картины  больше  некому;
ученый  получает  жалованье  в  совершенно  обесцененных  рублях.   Новый,
незрелый еще общественным строй, ведущий борьбу с грабежами, убийствами, с
дикой разрухой, не нуждается в  ученых;  он  забыл  о  них.  Первое  время
советское  правительство  так  же  мало  обращало  на  них  внимания,  как
французская революция, которой "не требовались  химики".  Поэтому  научным
работникам, жизненно необходимым каждой цивилизованной стране,  приходится
терпеть  сейчас  невероятную  нужду  и  лишения.  Именно  помощью  им,  их
спасением занят теперь в первую очередь Горький. Главным образом благодаря
ему и наиболее дальновидным деятелям большевистского правительства  сейчас
создан ряд "спасательных" учреждений; лучше всего поставлено дело  в  Доме
ученых в Петрограде, занимающем старинный  дворец  великой  княгини  Марии
Павловны. Здесь находится специальный центр распределения  продовольствия,
снабжающий в меру своих возможностей четыре тысячи  научных  работников  и
членов их семей, в общей сложности около  десяти  тысяч  человек.  Тут  не
только выдаются  продукты  по  карточкам,  но  имеются  и  парикмахерская,
ванные, сапожная и портняжная мастерские и другие виды обслуживания.  Есть
даже  небольшой  запас  обуви  и  одежды.  Здесь   создано   нечто   вроде
медицинского стационара для больных и ослабевших.
   Одним из самых необычных моих впечатлений в России была встреча в  Доме
ученых с некоторыми крупнейшими представителями русской науки, изнуренными
заботой  и  лишениями.  Я  видел  там  востоковеда  Ольденбурга,   геолога
Карпинского, лауреата Нобелевской премии Павлова, Радлова [ошибка  Уэллса;
академик В.В.Радлов, известный языковед, археолог и этнограф, умер за  два
года до этого, в 1918 году], Белопольского  и  других  всемирно  известных
ученых. Они задали мне великое множество вопросов о последних  достижениях
науки за пределами России, и мне стало стыдно за свое ужасающее невежество
в этих делах. Если бы я предвидел это, я взял бы с собой материалы по всем
этим вопросам. Наша блокада отрезала русских ученых от иностранной научной
литературы.  У  них  нет  новой  аппаратуры,  не  хватает  писчей  бумаги,
лаборатории не отапливаются. Удивительно, что они вообще что-то делают.  И
все же они успешно  работают;  Павлов  проводит  поразительные  по  своему
размаху и виртуозности исследования высшей нервной деятельности  животных;
Манухин, говорят, разработал эффективный метод лечения туберкулеза, даже в
последней стадии, и т.д. Я привез  с  собой  для  опубликования  в  печати
краткое изложение работ Манухина, оно  сейчас  переводится  на  английский
язык. Дух науки - поистине изумительный дух.  Если  этой  зимой  Петроград
погибнет от голода, погибнут и члены  Дома  ученых,  если  только  нам  не
удастся помочь им какими-нибудь чрезвычайными мерами; однако они почти  не
заговаривали со мной о  возможности  посылки  им  продовольствия.  В  Доме
литературы и искусств мы слышали кое-какие жалобы на нужду и  лишения,  но
ученые  молчали  об  этом.  Все  они  страстно  желают  получить   научную
литературу; знания им дороже хлеба. Надеюсь, что смогу оказаться  полезным
в этом деле. Я посоветовал  им  создать  комиссию,  которая  составила  бы
список необходимых  книг  и  журналов;  этот  список  я  вручил  секретарю
Королевского общества в Лондоне,  и  он  уже  предпринял  кое-какие  шаги.
Понадобятся  средства,  приблизительно  три  или  четыре   тысячи   фунтов
стерлингов (адрес  секретаря  Королевского  общества  -  Берлингтон  Хаус,
Вест); согласие большевистского правительства и нашего собственного на это
духовное снабжение России уже получено, и я надеюсь, что в ближайшее время
первая партия книг будет отправлена этим людям,  которые  так  долго  были
отрезаны от интеллектуальной жизни мира.
   Если б у меня и не было других оснований испытывать  удовлетворение  от
поездки в Россию, я нашел бы его в тех надеждах и утешении,  которые  одна
лишь встреча с нами принесла выдающимся деятелям науки и искусства. Многие
из них отчаялись уже получить какие-либо  вести  из  зарубежного  мира.  В
течение трех лет, очень мрачных  и  долгих,  они  жили  в  мире,  которым,
казалось, неуклонно опускался с одной ступени бедствий на другую, все ниже
и ниже, в непроглядную тьму. Не знаю, может быть, им довелось  встретиться
с той или иной политической делегацией, посетившей Россию,  но  совершенно
очевидно, что они никак не  ожидали,  что  им  когда-либо  придется  снова
увидеть  свободного  и  независимого  человека,  который,  казалось,   без
затруднений, сам по, себе, прибыл из  Лондона  и  который  мог  не  только
приехать, но и вернуться снова  в  потерянный  для  них  мир  Запада.  Это
произвело такое же впечатление, как если б в тюремную камеру вдруг зашел с
визитом нежданный посетитель.
   Всем английским  любителям  музыки  знакомо  творчество  Глазунова;  он
дирижировал оркестрами  в  Лондоне  и  получил  звание  почетного  доктора
Оксфордского  и  Кембриджского  университетов.  Меня  глубоко  взволновала
встреча с ним в Петрограде. Я помню его  крупным,  цветущим  человеком,  а
сейчас он бледен, сильно похудел, одежда висит на нем, как с чужого плеча.
Мы говорили с ним о его друзьях -  сэре  Хьюберте  Перри  и  сэре  Чарльзе
Вилльерсе Стэнфорде. Он сказал мне, что все еще  пишет,  но  запас  нотной
бумаги почти иссяк.  "И  больше  ее  не  будет".  Я  ответил,  что  бумага
появится, и даже скоро, но он усомнился в  этом.  Он  вспоминал  Лондон  и
Оксфорд; я видел, что он охвачен нестерпимым желанием  снова  очутиться  в
большом, полном жизни городе, с его изобилием, с его оживленной толпой,  в
городе, где он нашел бы вдохновляющую аудиторию в теплых, ярко  освещенных
концертных залах. Мой приезд был для него  как  бы  живым  доказательством
того, что все это еще существует. Он повернулся спиной к окну, за  которым
виднелись пустынные в сумерках воды холодной свинцово-серой Невы и неясные
очертания Петропавловской крепости. "В Англии не будет революции,  нет?  У
меня было много друзей в Англии, много хороших друзей..." Мне тяжело  было
покидать его, и ему очень тяжело расставаться со мной...
   Глядя на всех этих выдающихся людей, живущих как беженцы  среди  жалких
обломков рухнувшего  империалистического  строя,  я  понял,  как  безмерно
зависят люди  большого  таланта  от  прочности  цивилизованного  общества.
Простой человек может перейти от одного занятия к другому; он может быть и
матросом, и заводским рабочим, и землекопом, и  т.д.  Он  должен  работать
вообще, но никакой внутренний демон не заставляет  его  заниматься  только
чем-то одним и ничем больше, не  заставляет  его  быть  именно  таким  или
погибнуть. Шаляпин должен быть Шаляпиным или  ничем,  Павлов  -  Павловым,
Глазунов - Глазуновым.  И  пока  они  могут  продолжать  заниматься  своим
единственным делом, эти люди живут полнокровной жизнью.  Шаляпин  все  еще
великолепно поет и играет,  не  считаясь  ни  с  какими  коммунистическими
принципами; Павлов все еще продолжает свои замечательные исследования -  в
старом пальто, в кабинете, заваленном картофелем и  морковью,  которые  он
выращивает в свободное время. Глазунов  будет  писать,  пока  не  иссякнет
нотная бумага. Но на многих других все это подействовало гораздо  сильнее.
Смертность среди русской творческой  интеллигенции  невероятно  высока.  В
большой степени это, несомненно, вызвано общими  условиями  жизни,  но  во
многих случаях, мне кажется, решающую роль  сыграло  трагическое  сознание
бесполезности большого дарования. Они не смогли жить в России  1919  года,
как не смогли бы жить в краале среди кафров.
   Наука, искусство, литература -  это  оранжерейные  растения,  требующие
тепла, внимания, ухода. Как это ни парадоксально, наука,  изменяющая  весь
мир, создается гениальными людьми, которые больше, чем кто бы то  ни  было
другой, нуждаются в защите и помощи. Под  развалинами  Российской  империи
погибли и теплицы, где все это  могло  произрастать.  Грубая  марксистская
философия,  делящая  все  человечество   на   буржуазию   и   пролетариат,
представляет себе всю жизнь общества как примитивную "борьбу классов" и не
имеет понятия об условиях,  необходимых  для  сохранения  интеллектуальной
жизни общества. Но надо отдать должное большевистскому правительству:  оно
осознало угрозу полной гибели русской культуры и, несмотря  на  блокаду  и
непрестанную  борьбу  с  субсидируемыми  нами  и  французами  мятежами   и
интервенцией, которыми  мы  до  сих  пор  терзаем  Россию,  разрешило  эти
"спасательные" организации и  оказывает  им  содействие.  Наряду  с  Домом
ученых создан Дом литературы и искусств. За исключением некоторых  поэтов,
никто сейчас  в  России  не  пишет  книг,  никто  не  создает  картин.  Но
большинство писателей и художников нашли работу по выпуску грандиозной  по
своему размаху, своеобразной русской энциклопедии всемирной литературы.  В
этой  непостижимой  России,  воюющей,  холодной,  голодной,   испытывающей
бесконечные лишения,  осуществляется  литературное  начинание,  немыслимое
сейчас в богатой Англии и богатой  Америке.  В  Англии  и  Америке  выпуск
серьезной литературы по  доступным  ценам  фактически  прекратился  сейчас
"из-за дороговизны бумаги". Духовная пища английских и  американских  масс
становится все более скудной и низкопробной, и это  нисколько  не  трогает
тех, от кого это зависит. Большевистское правительство, во всяком  случае,
стоит на большей высоте. В умирающей с голоду России сотни людей  работают
над переводами; книги, переведенные ими, печатаются и  смогут  дать  новой
России такое знакомство с мировой литературой, какое недоступно ни  одному
Другому народу. Я наблюдал эту работу и видел некоторые из  этих  книг.  Я
пишу "смогут" без твердой уверенности. Потому что, как и все  остальное  в
этой разрушенной стране, эта созидательная работа носит отрывочный, наспех
организованный характер. Какими  путями  всемирная  литература  дойдет  до
русского народа, я не представляю. Книжные магазины  закрыты,  а  торговля
книгами запрещена, как и всякая торговля  вообще.  Вероятно,  книги  будут
распределяться по школам и другим учреждениям.
   Совершенно очевидно, что большевики еще ясно не представляют себе,  как
будет распространяться эта литература.  Они  также  не  представляют  себе
многих подобных вещей. Оказывается, что  у  марксистского  коммунизма  нет
никаких  планов  и  идей  относительно  интеллектуальной  жизни  общества.
Марксистский  коммунизм  всегда  являлся  теорией  подготовки   революции,
теорией, не только  лишенной  созидательных,  творческих  идей,  но  прямо
враждебной им. Каждый  коммунистический  агитатор  презирает  "утопизм"  и
относится с  пренебрежением  к  разумному  планированию.  Даже  английские
бизнесмены старого типа  не  верили  так  слепо,  что  все  само  по  себе
"образуется", как эти марксисты. Наряду со множеством других созидательных
проблем русское коммунистическое правительство вплотную столкнулось сейчас
с проблемой сохранения научной жизни, мысли и обмена мнениями,  содействия
художественному творчеству. Пророк Маркс и его Священное писание  не  дают
никаких наставлений по  всем  этим  вопросам.  Поэтому,  не  имея  готовой
программы, большевики вынуждены неуклюже импровизировать и  ограничиваться
пока отчаянными попытками спасти обломки прежней  интеллектуальной  жизни.
Но ее можно уподобить очень больному и несчастному  существу,  готовому  в
любую минуту погибнуть у них на руках.
   Максим Горький пытается спасать не только русскую науку и литературу  и
их деятелей:  существует  и  третья,  еще  более  любопытная  спасательная
организация, с которой он  связан.  Это  экспертная  комиссия,  занимающая
здание бывшего британского посольства. Когда рушится общественный порядок,
основанный  на  частной   собственности,   и   когда   эта   собственность
упраздняется внезапно и безоговорочно, всем  этим  не  упраздняются  и  не
уничтожаются вещи, которые составляли раньше  эту  частную  собственность.
Здания со всем находящимся в них имуществом  по-прежнему  стоят  на  своих
местах, в них по-прежнему живут люди, их бывшие владельцы, за  исключением
тех, кто бежал. Когда большевистские власти реквизируют дом  или  занимают
брошенный дворец, они сталкиваются с этой проблемой имущества. Всякий, кто
знает человеческую натуру, поймет, что кое-какие привлекательные вещи были
неумышленно присвоены некоторыми должностными лицами и, пожалуй, не  столь
неумышленно - их женами. Но по общему духу своему большевизм,  безусловно,
честен и решительно выступает против грабежей и всяких подобных проявлений
частной предприимчивости. Когда дни катастрофы остались позади, грабежи  в
Петрограде  и  Москве  стали  сравнительно  малочисленны.  Бандитизм   был
поставлен к  стенке  в  Москве  весной  1918  года.  Мы  заметили,  что  в
особняках, где останавливаются гости правительства, и тому подобных местах
все пронумеровано и внесено в инвентарные списки. Кое-где  нам  попадались
разрозненные вещи - какой-нибудь хрустальный стакан или фамильное  серебро
с гербами, неуместно  выглядевшие  в  чужеродной  обстановке,  но  большей
частью это были вещи, обмененные их  бывшими  владельцами  на  продукты  и
другие предметы  первой  необходимости.  Матрос,  которому  поручено  было
заботиться о наших удобствах во время поездки  в  Москву  и  обратно,  был
снабжен изящным серебряным чайничком, который,  очевидно,  украшал  раньше
чью-то прелестную гостиную. Но, по-видимому, этот чайник вступил  на  путь
служения обществу совершенно законным образом.
   Все, что признано  произведением  искусства,  экспертная  комиссия  для
большей сохранности отбирает  и  заносит  в  каталог.  Дворец,  в  котором
помещалось  британское  посольство,  похож  сейчас   на   битком   набитую
антикварную лавку на Бромптон-роуд. Мы обошли одну за другой все  комнаты,
загроможденные великолепной рухлядью, оставшейся  от  старой  России.  Там
есть большие залы, заставленные скульптурой; в жизни я  не  видел  столько
беломраморных венер и сильфид в одном месте, даже а музее Неаполя. Картины
всех  жанров  сложены  штабелями,  коридоры  до  самого   потолка   забиты
инкрустированными шкафчиками. Одна комната заполнена  ящиками  со  старыми
кружевами,  в  другой  -  горы  роскошной  мебели.  Вся  эта  масса  вещей
пронумерована и внесена в каталог. И на этом дело кончается. Я  так  и  не
узнал, имеет ли хоть кто-нибудь ясное представление о том,  что  делать  с
этим изящным, восхитительным хламом. Эти вещи  никак  не  подходят  новому
миру, если только на самом деле русские коммунисты строят новый  мир.  Они
никогда не предполагали, что им придется иметь дело с такими вещами. Точно
так же они не задумывались всерьез над тем,  что  делать  с  магазинами  и
рынками,  когда  они  упразднили  торговлю.  Не  задумывались  они  и  над
проблемой превращения города дворцов и особняков в коммунистический улей.
   Марксистская  теория  довела  их  воображение  до  "диктатуры  классово
сознательного пролетариата" и  затем  намекала,  весьма  туманно,  как  мы
теперь видим, что там их ожидают новые небеса и новая земля.  Если  б  это
сбылось, это действительно означало бы переворот в  судьбах  человечества.
Но мы увидели в России все те же  небеса  и  все  ту  же  землю,  покрытую
развалинами,  брошенными  реликвиями  и  обломками  развороченной   старой
государственной машины, с тем же упрямым мужиком, крепко сидящим на  своем
наделе, и - коммунизм, отважно и честно правящий в городах  и  все  же  во
многих отношениях похожий на фокусника, который забыл захватить  голубя  и
кролика и не может ничего вытащить из шляпы.
   Крах - это  самое  главное  в  сегодняшней  России.  Революция,  власть
коммунистов,  которым  я  посвящаю  следующую  главу,  -  все  это   имеет
второстепенное значение. Все это свершилось во время  краха  и  вследствие
его. Исключительно важно, чтобы это поняли на Западе.
   Если бы мировая война продолжалась еще  год  или  больше,  Германия,  а
затем и державы Антанты, вероятно, пережили бы свой  национальный  вариант
русской катастрофы. То, что мы застали в России, -  это  то,  к  чему  шла
Англия в 1918 году, но  в  обостренном  и  завершенном  виде.  Здесь  тоже
нехватка продуктов,  как  это  было  в  Англии,  но  достигшая  чудовищных
масштабов; здесь тоже карточная  система,  но  она  сравнительно  слаба  и
неэффективна; в России спекулянтов не штрафуют, а расстреливают, и  вместо
английского  D.O.R.A.  (Закона  о  защите  государства)  здесь   действует
Чрезвычайная Комиссия. То, что являлось неудобством в Англии, возросло  до
размеров бедствия в России. Вот и вся разница. Насколько я знаю.  Западной
Европе даже сейчас еще угрожает подобная катастрофа. Я отнюдь  не  уверен,
что  кризис  уже  миновал.   Война,   расточительство   и   паразитическая
спекуляция, быть может, все еще поглощают больше того,  что  западный  мир
производит. В таком случае вопрос о том, когда произойдет катастрофа у нас
- расстройство денежного обращения, нехватка всех  предметов  потребления,
социальный и политический развал и все  прочее,  -  лишь  вопрос  времени.
Магазины Риджент-стрит постигнет судьба магазинов  Невского  проспекта,  и
господам Голсуорси и  Беннету  придется  спасать  сокровища  искусства  из
роскошных особняков Мэйфэра. Утверждать, что ужасающая нищета в России - в
какой-либо значительной степени результат  деятельности  коммунистов,  что
злые коммунисты довели страну до ее нынешнего бедственного состояния и что
свержение коммунистического строя молниеносно осчастливит  всю  Россию,  -
это значит извращать положение, сложившееся в мире,  и  толкать  людей  на
неверные политические действия. Россия попала в теперешнюю беду вследствие
мировой войны и моральной и умственной неполноценности  своей  правящей  и
имущей верхушки (как может попасть в беду и наше британское государство, а
со временем даже и  американское  государство).  У  правителей  России  не
хватило ни ума, ни совести прекратить войну, перестать разорять  страну  и
захватывать  самые  лакомые  куски,  вызывая  у  всех  остальных   опасное
недовольство, пока не пробил, их час. Они правили, и расточали, и грызлись
между собой, и были так слепы, что до самой  последней  минуты  не  видели
надвигающейся катастрофы. И затем, как  я  расскажу  в  следующих  главах,
пришли коммунисты...

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1508 сек.