Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Владимир Набоков. - Смотри на Арлекинов!

Скачать Владимир Набоков. - Смотри на Арлекинов!

    2.

     "Что же за детство у тебя было, Мак-Наб?" (так упорно звал
меня Ивор,  по  мнению  коего  я  походил  на  изможденного, но
миловидного молодого актера, принявшего  это  имя  в  последние
годы своей жизни или по крайности славы).
        Жестокое,   нестерпимое.   Надлежало   б   существовать
природному - международному  -  закону,  запрещающему  начинать
жизнь  столь  негуманным  образом.  Когда  бы  в  возрасте  лет
девятидесяти  мои   больные   страхи   не   заместились   более
отвлеченными  и  пустыми  тревогами  (проблемами бесконечности,
вечности и проч.), я потерял бы рассудок задолго до  того,  как
сыскал  размеры  и  рифмы.  Дело  идет не о темных комнатах или
агонизирующих ангелах об одном крыле, не  о  длинных  коридорах
или кошмарных зеркалах, из которых льются отражения, растекаясь
по полу грязными лужами, нет, не об этих опочивальнях жути, а -
проще  и  много  страшней  -  о некой вкрадчивой и безжалостной
связи с иными состояниями бытия, не "бывшими", в точности, и не
"будущими",  но определенно запредельными, между нами смертными
говоря. Мне предстояло еще узнать гораздо,  гораздо  больше  об
этих болезненных связях всего несколько десятилетий спустя, так
что "не  будем  опережать  событий",  как  выразился  казнимый,
отстраняя заношенную, сальную повязку для глаз.
     Радости  созревания  даровали  мне  временное  облегчение.
Унылая пора самоинициации миновала меня. Да будет благословенна
моя  первая сладкая любовь, дитя в плодовом саду, наши пытливые
игры и ее растопыренная пятерня,  роняющая  жемчуга  изумления.
Домашний  учитель поделился со мною услугами инженю из частного
театра моего двоюродного деда. Две похотливые юные дамы однажды
напялили на меня кружевную сорочку и паричок Лорелеи и  уложили
спать  между собой - "стеснительную маленькую кузину", словно в
скабрезной новелле, - пока их мужья храпели в соседней  комнате
после  кабаньей охоты. Просторные поместья разнообразной родни,
с которой я в отрочестве съезжался и разъезжался  под  бледными
летними небесами прежних российских губерний, предоставляли мне
столько же уступчивых горничных и модных кокеток, сколько могли
предложить  туалетных  и  будуаров  за  два  столетья до этого.
Словом, если пора моего младенчества сгодилась  бы  для  ученой
диссертации,  на  которой  утверждает  пожизненную  известность
детский  психолог,  отрочество  мое  в   состоянии   дать,   да
собственно,   и   дало   порядочное   число  эротических  сцен,
рассыпанных, подобно подгнившим сливам и забурелым  грушам,  по
книгам   стареющего  романиста.  И  право,  ценность  настоящих
воспоминаний  по  преимуществу  определяется   тем,   что   они
представляют   собой   catalogue  raisonne  корней,  истоков  и
извилистых родовых каналов множества  образов  моих  русских  и
особливо английских произведений.
     Родителей  я  видел  не часто. Они разводились, вступали в
новые браки и вновь разводились с такой быстротой, что  будь  у
моего  состояния  менее  бдительные попечители, меня могли бы в
конце концов спустить с торгов чете  чужаков  шотландского  или
шведского   роду-племени,  обладателям  скорбных  мешочков  под
голодными  глазами.  Моя  поразительная  двоюродная   бабка   -
баронесса  Бредова, рожденная Толстая, - образцово заменяла мне
более кровную родню.  Ребенком  лет  семи-восьми,  уже  таившим
секреты  законченного  безумца,  я  даже  ей  (тоже  далеко  не
нормальной) казался слишком уж хмурым и вялым, - на деле-то  я,
разумеется,   предавался   наяву   грезам  самого  безобразного
свойства.
     - Хватит нюнить! - бывало, восклицала  она.  -  Смотри  на
арлекинов!
     - На каких арлекинов? Где?
     - Да   везде!  Оглядись  по  сторонам.  Слова,  деревья  -
сплошные арлекины. И  обстоятельства,  и  лица.  Возьми  наугад
любые  две  вещи  - шутку, образ - получишь третьего шута! Иди!
Играй! Выдумывай мир! Твори реальность!
     Видит Бог, так я и сделал. И в честь моих  первых  дневных
снов я сотворил эту двоюродную бабку, и вот она медленно сходит
по  мраморным  ступеням  парадного  подъезда  памяти  - бочком,
бочком, бедная хромая старуха, - шаря по краю каждой  ступеньки
резиновым кончиком черного костыля.
     (Когда  она  выкрикивала  три  этих  слова,  они  вылетали
прерывистой ямбической строчкой с быстрым лепечущим ритмом, как
будто "смотрина", ассонируя со "стремниной",  мягко  и  ласково
вело  за  собой  "арлекинов",  выходивших с веселой силой, - за
протяжным "ар",  сочно  подчеркнутым  в  порыве  воодушевленной
уверенности,  следовало  струистое  падение  похожих на блестки
слогов.)
     Мне   было    восемнадцать    лет,    когда    разразилась
большевистская   революция,   -  глагол,  согласен,  сильный  и
неуместный,   здесь   примененный   единственно   ради    ритма
повествования.  Возвратная  вспышка  детской болезни продержала
меня большую часть  следующих  зимы  и  весны  в  Императорской
Санатории   Царского   Села.   В   июле   1918-го   я   приехал
восстанавливать силы в замок  польского  землевладельца,  моего
дальнего   родича  Мстислава  Чернецкого  (1880-1919?).  Как-то
осенним вечером молодая любовница бедняги Мстислава указала мне
сказочную тропу, вьющуюся по огромному лесу, в котором при  Яне
III  (Cобеском)  первый Чернецкий зарогатил последнего зубра. Я
ступил на эту  стезю  с  рюкзаком  за  спиной  и  -  отчего  не
признаться - с трепетом тревог и сомнений в юном сердце. Вправе
ли  был  я  покинуть  мою  кузину  в  наимрачнейший час мрачной
русской истории? Ведал ли, как уцелеть в одиночку в этой  чужой
стороне?  А  диплом,  полученный мною после того, как особенный
комитет (во главе с отцом Мстислава,  математиком,  маститым  и
продажным) проэкзаменовал меня по всем предметам, преподаваемым
в  идеальном  лицее,  коего  я  во  плоти ни разу не посетил, -
достаточен ли для поступления в Кембридж без каких-либо  адских
вступительных  испытаний?  Целую ночь я брел лабиринтом лунного
света, воображая шуршание истребленных зверей. Наконец, рассвет
расцветил киноварью мою устарелую карту. Едва успел я подумать,
что пересек  границу,  как  босой  красноармеец  с  монгольской
рожей,  собиравший при дороге чернику, окликнул меня: "А далеко
ли, яблочко, котишься? - поинтересовался  он,  снимая  кепку  с
пенька. - Покажи-ка документики."
     Порывшись  в  карманах,  я выудил, что хотел, и пристрелил
его, едва он ко мне рванулся, - он повалился ниц, как валится в
ноги царю солдат, ударенный солнцем на плац-параде. Из  шеренги
древесных  стволов  ни  один  не  взглянул  в  его сторону, и я
побежал, еще сжимая в ладони  прелестный  револьверик  Дагмары.
Лишь  через  полчаса, когда я достиг, наконец, иной части леса,
лежащей в более-менее приличной республике, икры мои  перестали
дрожать.
     Прошатавшись несколько времени по не удержавшимся в памяти
городам,  немецким  и  датским,  я пересек "Канал" и очутился в
Англии. Следующим моим  адресом  стал  отельчик  "Рембрандт"  в
Лондоне.  Два  не  то  три  мелких  алмаза,  сохраненных мной в
замшевой мошне, растаяли быстрее градин. В тусклый канун нищеты
автор - в ту пору молодой человек, пребывающий  в  добровольном
изгнании  (выписываю  из  старого дневника), - обрел нечаянного
покровителя  в  лице  графа  Старова,  степенного  старомодного
масона,  который  во  времена  обширных  международных сношений
украсил собою несколько великих  посольств,  а  с  1913го  года
обосновался   в   Лондоне.   На   родном  языке  он  говорил  с
педантической   правильностью,   не   чураясь,    впрочем,    и
полнозвучных  простонародных присловий. Чувства юмора у него не
было никакого. Прислуживал ему  молодой  мальтиец  (я  ненавижу
чай,  но  коньяку  спросить  не  решился).  По  слухам, Никифор
Никодимович,  -  воспользуемся,  рискуя  свернуть   язык,   его
именемотчеством,  -  долгие  годы  обожал мою обворожительную и
эксцентричную мать, мне известную в основном по избитым  фразам
анонимных  мемуаристов. "Великая страсть" может служить удобным
прикрытиям,   но   с   другой   стороны,   только   благородной
преданностью ее памяти и можно объяснить плату, внесенную им за
мое   английское   образование,  и  скромное  вспомоществование
(большевистский переворот разорил его, как  и  весь  наш  род),
доставшееся  мне  после  его  кончины  в  1927-м  году.  Должен
признать, однако, что меня порой озадачивал живой взгляд его  в
прочем  мертвенных  очес, помещавшихся на крупном, одутловатом,
достойном лице, - русский писатель называл  бы  его  "тщательно
выбритым"   -   несомненно  из  желания  умиротворить  призрака
патриархальной бороды в  предполагаемом  воображении  читателей
(ныне  давно  уж  покойных). Я, насколько хватало сил, старался
отнести  эти  взыскующие  вспышки  к  поискам   каких-то   черт
изысканной   женщины,  которую  он  давным-давно  подсаживал  в
caleche и с которой,  обождав,  пока  она  растворит  парасоль,
тяжело  воссоединялся  в  этой  пружинной повозке, - но в то же
время я невольно гадал, сумел ли мой  старый  grandee  избежать
извращения, некогда столь обыкновенного в так называемых кругах
высшей дипломатии. Н.Н. восседал в своем мягком кресле, будто в
обширном  романе,  одна  пухлая  длань его покоилась на грифоне
подлокотника, другая, украшенная перстнем с  печаткой,  вертела
на  стоявшем  пообок  турецком  столике  нечто,  походившее  на
табакерку, но содержавшее запас бисерных  пилюлек  от  кашля  -
даже  скорей  капелюшек  -  зеленых, сиреневых и, помнится мне,
коралловых.  Должен  прибавить,  что   определенные   сведения,
впоследствии   мной   полученные,   показали,  сколь  гнусно  я
заблуждался,   предполагая   в   нем   что-то    отличное    от
полуотеческого  интереса ко мне, равно как и к другому молодому
человеку,   сыну   известной    санкт-петербургской    кокотки,
предпочитавшей  коляске  двуместный  электрический  экипаж;  но
довольно нам пожирать этот бисер.

  





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1616 сек.