Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Владимир Набоков. - Смотри на Арлекинов!

Скачать Владимир Набоков. - Смотри на Арлекинов!

   3.

     Вернемся в Карнаво, к моему багажу и к  Ивору  Блэку,  что
тащит его, изображая невесть какие мучения и бормоча комический
вздор из некой рудиментарной роли.
     Солнце   уже  светило  вовсю,  когда  мы  входили  в  сад,
отгороженный от дороги  каменной  стеной  и  строем  кипарисов.
Эмблематические  ирисы  окружали  зеленый  прудок,  над которым
восседала бронзовая лягушка. Из-под  кудрявого  каменного  дуба
убегала  между  двух  апельсиновых  дерев  гравийная дорожка. С
одного края лужайки эвкалипт ронял полосатую тень  на  парусину
шезлонга.  Тут  не  кичливость  фотографической памяти, но лишь
попытка любовного воссоздания, основанная на снимках из  старой
конфетной коробки с германским касатиком на крышке.
     Нет   смысла   взбираться  по  трем  ступенькам  парадного
крыльца, "волоча за собой три тонны камней", сказал Ивор  Блэк:
запасной   ключ  он  забыл,  прислуга,  выбегающая  на  звонки,
субботними вечерами  отсутствует,  а  с  сестрой,  как  он  уже
объяснял,    связаться    обычными   средствами   нет   никакой
возможности, хотя она где-то там, внутри, всего верней,  рыдает
у  себя  в спальне - это с ней всякий раз, что ожидаются гости,
особенно по уикэндам, когда они  и  спать  никому  не  дают,  и
толкутся  тут  чуть  не  до вторника. И мы пошли за дом, огибая
кусты опунции, цеплявшие плащ у меня на руке. Вдруг  я  услышал
жуткий, нечеловеческий вой и посмотрел на Блэка, но невежа лишь
ухмыльнулся.
     То   был  большой,  индиговый  ара  с  лимонной  грудью  и
полосатыми щечками, изредка пронзительно вскрикивавший, сидя на
зябком заднем крыльце. Ивор звал  его  "Мата  Хари"  -  отчасти
из-за   акцента,  но  главное,  по  причине  его  политического
прошлого. Покойная тетушка Ивора,  леди  Уимберг,  уже  отчасти
свихнувшись  (году  в  четырнадцатом или пятнадцатом), пригрела
старую скорбную  птицу,  которую,  как  говорили,  бросил  один
подозрительный  иностранец  со  шрамами  на  лице  и моноклем в
глазу. Птица умела сказать "алло", "Отто" и "папа"  -  скромный
словарь,  отчего-то  приводящий  на  ум  хлопотливую  семейку в
жаркой стране далеко-далеко от дома. Порой, когда мне случается
заработаться  допоздна,  и  лазутчики  разума  больше  не  шлют
донесений, шевеление неточного слова отзывается в памяти сохлым
бисквитом, зажатым в большой неповоротливой лапе попугая.
     Не  помню,  чтобы  я успел повидать Ирис до обеда (а может
быть, это ее спина помаячила мне у витражного окна на лестнице,
когда я прошмыгнул  от  salle  d'eau  с  его  конфузами  в  мою
аскетичную  комнату).  Предусмотрительный Ивор уверил меня, что
она - глухонемая и притом такая стеснительная, что даже теперь,
на двадцать первом  году,  никак  не  заставит  себя  выучиться
читать  по мужским губам. Это показалось мне странным. Я всегда
полагал, что данная  немочь  облекает  страдальца  в  абсолютно
надежный  панцырь,  прозрачный  и  крепкий,  как  непробиваемое
стекло, и внутри него ни озорство,  ни  позор  сушествовать  не
могут.  Брат  с  сестрой объяснялись на языке знаков, пользуясь
азбукой, сочиненной ими в  детстве  и  выдержавшей  с  тех  пор
несколько переработанных изданий. Нынешнее включало несообразно
замысловатые  жесты  низкого  рода  пантомимы, - скорее пародия
предметов, чем символы их. Я, было, сунулся с какой-то  нелепой
собственной  лептой,  но  Ивор  сурово  попросил меня не валять
дурака: она очень легко обижается. Все это (вместе  с  сердитой
служанкой,  старой  канниццианкой, грохотавшей тарелками где-то
за рамкою рампы) принадлежало к другой жизни, к другой книге, к
миру неуследимо кровосмесительных игр, которого я еще не создал
сознательно.
     Оба были невеликими  ростом,  но  замечательно  сложенными
молодыми людьми, семейственное же их сходство было несомненное,
притом,  что Ивор имел внешность вполне простецкую - рыжеватый,
веснушчатый, - а она была смуглой красавицей с черной  короткою
стрижкой и глазами цвета ясного меда. Не помню платья, что было
на  ней  в  нашу  первую  встречу,  но знаю, что тонкие руки ее
оставались голы и впивались мне  в  душу  со  всякой  пальмовой
рощицей  и  осажденным медузами островком, какие она чертила по
воздуху, пока ее  братец  переводил  мне  эти  узоры  идиотским
суфлерским  шопотом. Я был отомщен после обеда. Ивор отправился
за моим виски. В  безгрешных  сумерках  мы  с  Ирис  стояли  на
террасе.  Я  раскурил  трубку,  и  Ирис,  бедром приткнувшись к
перилам, плавным русалочьим взмахом, имеющим изобразить  волну,
указала  на  марево береговых огней в развале черных, как тушь,
холмов.  Тут  в  гостиной  за  нами  зазвонил  телефон,  и  она
стремительно  обернулась,  -  но с прелестным присутствием духа
обратила этот порыв в беспечный танец с шалью. Между тем,  Ивор
уже  скользил  по  паркету  в сторону телефона, - услышать, что
понадобилось Нине Лесерф или кому-то еще из соседей. Ирис и  я,
мы  любили  в  поздней  нашей  близости  вспоминать  эту  сцену
разоблачения, - Ивор несет нам стаканы, чтобы отпраздновать  ее
сказочное  выздоровление,  а она, не обинуясь его присутствием,
легкой кистью накрывает мои костяшки: я стоял, с преувеличенным
негодованием вцепившись в  перила,  и  не  был,  бедный  дурак,
достаточно  скор,  чтобы  принять  ее  извинения, поцеловав эту
кисть.

 





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1077 сек.