Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Эфраим Севелла. - Мама

Скачать Эфраим Севелла. - Мама

    ***
     И вот  он, наконец, в  Вильно. Постаревший,  с густой  сединой,  бредет
Янкель  по улицам родного города  и не узнает его. Город тот и не тот. Те же
церкви  высятся  над  ним. Так  же кокетливо  красуется  костел Святой Анны,
строго  отсвечивают  кресты  с  колоколен  костела  Святых  Петра  и  Павла.
Величественными  классическим колоннами, как языческий храм Древней  Эллады,
вознесся над  Кафедральной площадью белый строгий собор с гипсовыми фигурами
апостолов  в полукруглых нишах  стен. И  древняя белая  башня  перед собором
уцелела.  Все так же  тянется к небу  круглыми кольцами-этажами,  каждый  из
которых  возводили  в   разные  века.   И  голуби,  такие  же,  какими  были
давным-давно,  беззаботно прыгают  по истертым каменным плитам. Но почти нет
старых узких улочек, дотянувших до средневековья.  Их  снесла война, разбив,
изломав  черепицу  крыш,  обрушив  толстые,  замшелые  стены  с узкими,  как
бойницы, окошечками. Эти улицы были  последним пристанищем виленских евреев.
Здесь было  гетто. И  всех евреев  со  всего города загнали в тесные, кривые
улочки, набили ими древние, ветхие дома и, когда евреев уничтожили, взорвали
и  эти  улочки,  будто  хотели  истребить самую  память  о  евреях,  некогда
населявших этот город.
     Бродит Янкель по улицам,  читает вывески. Они написаны  не  по-польски,
как  было до  войны,  а  по-русски и  по-литовски.  Густой  поток  пешеходов
обтекает  его.  Он  заглядывает в лица.  Ищет еврейские лица.  И не находит.
Никого не узнает. И никто не узнает его. Чужой среди чужих. В родном городе.
Где он родился. И  жил  с мамой все свое детство на одной и той  же улице по
названию Погулянка.
     И Погулянка уже не Погулянка. Улица,  к счастью, сохранилась и горбится
домами вверх по склону холма.  Но называется по-другому. По-литовски.  Улица
Донелайтиса. Янкель  в лагерном стеганом ватнике, хоть  на дворе  лето. Но в
Сибири,  откуда он приехал, стояли холода, когда его выпустили из-за колючей
проволоки  на свободу.  Он  выглядит оборванцем в своем затрапезном лагерном
одеянии, и прохожие сторонятся его, обходят.
     А он медленно бредет по бывшей Погулянке, вертит  головой,  узнавая дом
за домом. И улыбается. И рукавом утирает слезы.
     Остановился перед домом  с тремя ступеньками, ведущими вниз. Над входом
нет вывески  "Горячие бублики.  Мадам Лапидус и сын". Только крюки торчат из
стены. Из верхних окон на него смотрят чужие, незнакомые лица.
     Он трогает дверную ручку, и, как давным-давно, зазвенел колокольчик.
     Янкель переступил порог.
     В комнате нет прилавка, не видно печей,  в которых  мама пекла бублики.
Все   перестроено.  Стоит  посреди  стол.  На  столе  -  швейная  машина,  и
старый-старый еврей вращает рукой  колесо, и машина стрекочет, пропуская под
иглой полосу ткани.
     Янкель узнал портного.
     Умолк, оборвался стрекот швейной машины.
     Портной долго и пристально,  щуря  подслеповатые глаза, вглядывается  в
Янкеля, но его отвлекает мужской голос из-за ширмы:
     - Порядок! Брюки хорошо сидят!
     Ширма  сдвигается, и к портному  выходит полуодетый русский  офицер.  В
новеньких брюках-галифе,  но без сапог и кителя.  Китель, сверкая погонами и
медными пуговицами, висит на спинке стула, и рядом на полу  стоят, не сгибая
голенищ, хромовые  офицерские сапоги. Офицер в  нижней рубахе, но  форменной
фуражки он с головы не снял, и она отсвечивает черным лакированным козырьком
и шитой золотом эмблемой на околышке.
     - Посидите, - говорит портной Янкелю. - Я скоро освобожусь.
     С сантиметром на шее, он опускается на  колени перед офицером и любовно
расправляет руками крылья его брюк-галифе:
     -  Товарищ капитан, в  этих брюках  вы выглядите, по  меньшей мере, как
генерал. В них вы пойдете на повышение.
     - Спасибо, - улыбается офицер, надевая китель. -
     Ваши бы слова да моему начальству в уши. Сколько с меня?
     Портной, не вставая с колен, снизу вверх глянул на него:
     - Не извольте  беспокоиться... Пустяки...  Какие могут быть счеты между
портным и милицией...
     - Ну, тогда я перед вами в долгу, - смущаясь присутствием постороннего,
бормочет офицер.
     Янкель  сидит на  стуле,  погруженный в  свои мысли, и  очнулся лишь от
крика попугая:
     -   До  свидания!   Будьте   здоровы!   -  крикнул   попугай   офицеру,
направлявшемуся к выходу с пакетом под мышкой.
     Офицер  на пороге  оглянулся и  удивленно  спросил портного,  кивнув на
попугая:
     - На каком языке это он?
     - На идиш. По-еврейски, - со вздохом сказал портной.
     -  Скажите,-  протянул  офицер,  -  на  этом   языке  уж   и  евреи  не
разговаривают, а он, птица, болтает.
     Портной печально взглянул на офицера поверх очков:
     - Евреи на  этом языке  не разговаривают,  потому что  некому говорить.
Мертвые ни  на каком языке  не разговаривают.  На  всей нашей  улице  один я
уцелел. Да вот еще один... с того света, - кивнул портной на Янкеля.
     - Двое нас сейчас... и еще попугай... говорящий на идиш.
     - Здравия желаю, - откозырял офицер, и ему ответил попугай:
     - Будьте здоровы! Заходите почаще!
     Когда за ним захлопнулась дверь, портной с трудом поднялся с колен.
     - Теперь не только попугай, но и мы с вами можем поговорить... на идиш.
Ближе к делу. Что вас ко мне привело? Хотите заказать костюм?
     -  Нет, - покачал головой Янкель.  - Хотя  однажды  я  уже  заказывал у
вас...
     - И вы остались недовольны моей работой?
     - Честно говоря, не помню.  Слишком давно это был  И тогда в этом  доме
тоже жил попугай... Другой. Желтый с зеленым. А этот с синим...
     - О? Вы даже того попугая помните? Что ж это я вас не знаю?
     - Не узнаете меня? - приподнялся Янкель.
     -- Нет, дорогой, - вздыхает портной. - У меня зрение ослабло.
     -  Тогда  я вам  напомню. Когда-то  очень давйо вы  сшили для  мальчика
костюм,  который,  по  вашему мнению, можно  было  послать,  не  краснея, на
всемирную выставку в Париж.
     - Эти руки сшили столько костюмов... - протянул к нему руки портной.  -
И, к сожалению, ни один  не попал на всемирную выставку в Париж. Хотя каждый
был этого достоин.
     А Янкель в возбуждении продолжал:
     -  В этот  костюм мама облачила своего сына  и отправила  его в Варшаву
поступать в  университет, чтоб он вернулся через пять лет в Вильно адвокатом
со столичным дипломом. Вот я и вернулся... правда, с некоторым опозданием...
и без диплома.
     Портной долго молчал.
     - Что же вы делали все это время?
     -  Что делал? - переспросил Янкель. -  Вы не поверите... но... я  искал
маму.
     - Ну, и где же она? - прошептал портной.
     - Об этом я вас хочу спросить, - сказал Янкель. - Вы же ее очень хорошо
знали.
     - Знал, - кивнул портной. - И даже кое-что сохранил... на память о ней.
     Он, сгорбясь, отошел от стола, порылся в углу в  наваленном кучей хламе
и  вытащил  обеими руками  длинную  доску  с облупившейся  местами  краской.
Приставил доску к стене, кряхтя разогнулся  и испытующе посмотрел на Янкеля.
А тот; не отрываясь, глядел на доску и не проронил ни слова.
     Перед Янкелем стояла старая вывеска, некогда красовавшаяся над входом в
магазин:
ГОРЯЧИЕ БУБЛИКИ МАДАМ ЛАПИДУС И СЫН
     По пустынному полю идут Янкель и портной. За их
     спинами  виднеются очертания  города  с  частоколом колоколен виленских
церквей.
     Они входят в молодой невысокий ельник.
     - Вот  здесь,  - обводит рукой  портной. -  Их всех и  убили. 80  тысяч
евреев  зарыли  штабелями  в  огромных  ямах,  которые копали  в  войну  для
противотанковых рвов. Где тут покоится ваша мама?
     - Где? - вздрогнул Янкель.
     - Я знаю?  - пожал плечами портной.  - Мне  повезло.  Моя пуля  меня не
убила, и я упал на чьи-то тела, потом сверху на меня упали еще мертвецы... и
когда яму  зарыли... и  все стихло...  я выполз наружу... весь в крови...  и
ушел в лес.
     - А мама?
     - Мама? Ваша  мама не выбралась  оттуда.  Ее пуля  не сделала  промаха.
Плачь... не стесняйся, мальчик.
     - Я даже  не знаю,  над какой могилой поплакать, - прошептал  Янкель. -
Здесь так много могил... И в какой из них моя мама, никто мне не покажет.
     - А  ты поплачь у всех могил... Здесь лежит много матерей, поплакать по
которым некому. Потому что их дети тоже не уцелели. Поплачь за всех.
     Янкель стоял с сухими глазами. В них не было слез.
     Теперь он  знал, что мамы больше нет в живых. Кончились поиски, рухнула
последняя надежда, теплившаяся в душе столько лет.
     На всем белом свете он остался один.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0879 сек.