Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Эфраим Севелла. - Мама

Скачать Эфраим Севелла. - Мама

      С  левого  ряда,  как  от  чумы,  быстро  перебрались направо  курносые
обладатели светлых волос, и там на скамьях осталась жалкая группка брюнетов,
подсевших друг к
     дружке  и  сбившихся в кучу.  На правой стороне -  сплошные  блондины с
примесью русых. И  как  вопиющее  нарушение  порядка в их  гуще  раздражающе
чернеет разлохматившаяся шевелюра  Янкеля. На  него оглядываются, фыркают. И
тогда, спохватившись, он вскакивает со скамьи и выходит на ковровую дорожку,
разделяющую, как граница, оба ряда. Его ботинки издают нехороший скрип, и он
замирает  после каждого  шага,  порой застыв,  как  цапля, с поднятой ногой.
Ученые мужи  из  комиссии вздрагивают от  этих звуков, отрываются от бумаг и
вперяют  в  Янкеля насмешливый  ядовитый  взор.  Правая  сторона,  блондины,
покатываются   со  смеху.  Председатель  звонит  в   колокольчик,  сдерживая
брезгливую ухмылку.
     Перед зеленым  столом -  еврейский  мальчик.  Отвечает бойко.  У членов
комиссии - кислые  лица. Перебивают,  обрывают. Мальчик  начинает заикаться.
Умолкает.
     Перед зеленым  столом  -  поляк.  Еле-еле  мямлит.  Но  вся  комиссия с
сочувствием взирает на него, ободряюще улыбается.
     И вот  настает  очередь Янкеля. Он идет по ковровой  дорожке к зеленому
столу абсолютно бесшумно. Членам комиссии  из-за  стола  не  видны его ноги.
Янкель стоит  перед  столом  босой, в одних  носках. Вся комиссия смотрит на
него с таким видом, будто они  кислых яблок наелись. Председатель, брезгливо
оттопырив губу, через монокль бегло пробегает его документы.
     -  Янкель  Лапидус... Из  Вильно...  Гм... С  подобным именем  пристало
селедкой торговать... Претендуя  на звание студента нашего университета,  не
мешало  бы предварительно подумать о  замене "Янкеля"  хотя  бы благозвучным
польским именем  "Ян". Из уважения  к  этим древним стенам,  что  ли? Добро.
Приступим к экзамену.
     Над головами  людей,  снующих  по  залу  Варшавской телефонной станции,
высятся  стеклянные  кабины, и в каждой  кабине  кто-то кричит в  телефонную
трубку, отчего создается впечатление, что эти люди ругаются друг с другом. И
если пробежать весь этот набор разнообразнейших лиц, то в последней будке мы
обнаружим Янкеля, возбужденно кричащего в трубку:
     - Мама! Я принят!
     Он плачет навзрыд. На том конце провода слышится ответное рыдание.
     - Что же  ты плачешь, мама? - всхлипывает Янкель. -  Я принят! Твой сын
вернется  в  Вильно  адвокатом!  Что?  Разве я  плачу? Тебе кажется, мама. Я
улыбаюсь от счастья.
     И  рыдает  еще горше, слушая мамин голос. Потом, утерев  рукавом слезы,
говорит ей:
     -  Послушай, мамочка.  Я не звоню  тебе  каждую  ночь.  У меня остались
деньги  на  питание...  Ничего страшного, если  и останусь без обеда... Зато
услышу  твой  голос. Да,  да.  Занятия  в  университете  начинаются  первого
сентября,
     Янкель стоит на улице в толпе у газетного стенда. Лица у друзей застыли
от ужаса, а помертвевшие глаза  читают  крупные заголовки  на весь  газетный
лист:
     1 сентября 1939 года Германские войска перешли польскую границу.
Разгром польской армии. Англия и Франция вступают в войну.
     Это - мировая война!
     Победное шествие  германских войск, колонны польских пленных, крестьяне
с  детьми, бегущие,от  пылающих  кострами домов, немецкие бомбардировщики  с
воем несутся к земле, горит Варшава.
     Варшавскую телефонную  станцию  осаждает  толпа.  Янкель, сдавленный со
всех сторон, протискивается к окошечку в толстом стекле.
     - Барышня, Вильно! Дайте Вильно! Всего лишь три минуты!.. Ну, хоть одну
минуту!
     Воет  сирена  воздушной тревоги,  и  толпа  быстро  рассасывается.  Зал
пустеет, словно людей ветром сдуло. Один лишь Янкель стоит у окошечка.
     - Барышня... - умоляет он. - Вот видите, я один остался... Теперь-то вы
меня соедините с Вильно?
     Слышен вой пикирующего самолета. Телефонистка срывает с головы наушники
и бежит, цепляясь за стулья.
     Янкель по другую сторону стекла  старается от  нее  не  отстать. Гремит
близкий взрыв. Толстое стекло перегородки покрывается трещинами.
     Он сидит в подвале с сотнями напуганных людей, которые, втянув головы в
плечи,  прислушиваются  к  глухим взрывам  бомб  наверху.  Песок  струится с
потолка на его голову,
     Кончился воздушный налет.
     Из подвалов и бомбоубежищ,  из наспех вырытых во дворах щелей выползают
на свет  Божий варшавяне  с детьми на руках и в немом оцепенении взирают  на
груды дымящихся руин, оставшихся на месте домов, на пылающую из края в  край
Варшаву.
     Зал телефонной станции  пострадал от взрыва. В потолке зияет дыра, косо
раскачивается люстра. Окна - без стекол. Под ногами  - кучи штукатурки. Даже
на  толстом  стекле, в  котором  окошечко, -  сплошные трещины. За окошечком
усталая телефонистка надевает наушники и  вскидывает глаза на  запыхавшегося
Янкеля, раньше других вернувшегося в зал.
     - Соедините, пожалуйста, с Вильно! - вздохнул Янкель.
     - С Вильно связи нет, - равнодушно ответила телефонистка.
     - Как нет связи? - удивился Янкель. - У меня там мама!
     Телефонистка криво усмехнулась:
     - В  вашем  возрасте,  уважаемый, не о  маме надо  думать,  а  защищать
отчизну с оружием в руках.
     Янкель согласно кивнул:
     - Я уже получил  повестку. Но как 'я уйду в армию, не  сообщив  об этом
маме?
     На пыльном  плацу  перед  казармами  тянется  длинная  очередь  мужчин,
молодых  и среднего  возраста,  еще  в  гражданском  платье.  Военная  форма
дожидается  их  в  высоких  стопках  на деревянном столе,  за которым  стоят
вразвалку бывалые фельдфебели и капралы, с лихо закрученными усами и строгим
армейским взглядом. Каждому мобилизованному выдают положенный комп-
     лект  обмундирования:  штаны,  френч,  ботинки,  фуражку-конфедератку с
белым орлом. Новобранцы  тут же, на плацу, переодеваются.  А  чуть подальше,
те, кто уже переоделся, неуклюже маршируют под рычащие окрики сержантов.
     Унтер-офицер   пан  Заремба  среди  всех   кадровых  военных  на  плацу
выделяется особенно лихой выправкой. Сапоги бутылками  на его  толстых ногах
блестят особенно ярко.  На штанах из добротного сукна,  ловко заправленных в
сапоги,  особенно  четко выделяется  отутюженная стрелка, острая, как лезвие
бритвы. Портупея с ремнем туго стягивает литую талию и выпуклую грудь, самой
природой созданную только  для того,  чтоб носить  кресты и  медали, которых
пока  не  имеется  в  наличии.  Но  конфедератка  на  его  круглой,  коротко
стриженной  голове не солдатского,  а  офицерского  образца и  белый орел на
тулье выглядит белее всех остальных орлов на плацу.
     Нос  у пана  Зарембы  картошкой, с  кровавыми прожилками  от  пагубного
пристрастия   к   алкоголю.   Глазки   маленькие,   свиные,   что   особенно
подчеркивается белесыми ресницами и такими же бровями. На правой щеке у него
-  большое  темное пятно  с несколькими торчащими волосками. О происхождении
таких пятен в народе говорят, что корова хвостом мазнула беременную хозяйку,
когда  та  присела  ее доить. Ребенок непременно в таких случаях рождается с
пятном  на  том же месте, а также с  некоторыми отклонениями  в характере. У
пана Зарембы это проявилось  в злобе  ко всякому, кто не в состоянии за себя
постоять, а также в лютой ненависти к евреям, словно евреи  надоумили корову
хлестнуть хвостом по щеке мать пана унтер-офицера.
     Теперь  у пана Зарембы  есть на ком душу отвести, и желваки уже заранее
играют на его бритых щеках. Перед унтер-офицером  стоит Янкель, облаченный в
обмундирование,  которое  не  совсем  соответствует его  росту  и габаритам.
Рукава  шинели  наезжают на  пальцы, тонкая  шея болтается в широком  вороте
френча. Под мышкой он держит охапкой  свою цивильную одежду - костюм, сшитый
в Вильно соседом-портным, от которого вся Варшава дол-
     жна была забиться в истерике от зависти, а в правой руке - пару ботинок
со скрипом, которые умолкают, лишь когда их снимают с ног.
     - Имя! Фамилия! - рычит Заремба.
     - Лапидус... - моргает Янкель. -  Ян... Унтер-офицер сверил его слова с
бумагой, которую держал в руке, и поднял тяжелый уничтожающий взгляд.
     - Тут написано другое имя... Янкель... Ты что мне голову морочишь?
     - Извиняюсь, пан унтер-офицер. Янкель - это по-польски Ян...
     Заремба недоверчиво уставился на него:
     - Ты разве поляк?
     - Нет... - замотал головой Янкель. - Но я думал...
     - Индюк думал и сдох! - поучительно  изрек  Заремба. - Меньше  думай, а
слушай команды старшего по званию.
     - Хорошо, пан унтер-офицер, - согласно кивнул Янкель.
     - Не хорошо, а так точно! - взревел Заремба.
     - Извиняюсь, пан унтер-офицер.
     - Не извиняюсь, а слушаюсь!
     - Спасибо за разъяснение, пан унтер-офицер.
     - Не спасибо, а здравия желаю! Ясно?
     - Не все ясно, - простодушно пожал плечами Янкель, - но я...
     Над ними низко  проревел  самолет,  поливая плац  из  пулеметов.  Все -
новобранцы и их командиры -- бросились на землю, поползли  в разные стороны.
Загорелось  здание казармы.  Оттуда бегут  полуодетые  новобранцы.  Их,  как
зайцев, расстреливают немецкие летчики.
     Янкель  и пан Заремба лежат  рядом. Янкель поднял голову, покосился  на
унтер-офицера. Тот потерял бравый вид. Лицо и даже усы в густой пыли.
     - Вы живы, пан унтер-офицер? - почтительно осведомился Янкель.
     Заремба отхаркнул сгусток земли изо рта, чуть ли не в лицо Янкелю.
     - Я тебя переживу, Янкель.
     Самолеты в  небе делают разворот и снова устремляются вниз. Все, кто  в
состоянии,  бегут  с плаца. Унтер-офицер  поднялся  с земли, счистил  пыль с
колен своих шикарных галифе и с завидной  легкостью пустился бежать во  весь
дух. Янкель устремился за ним, путаясь в полах шинели. Он  бросил свои вещи,
которые держал под.мышкой, швырнул в сторону ботинки и догнал,  поравнявшись
с унтер-офицером.
     т- Ну, а мне куда прикажете, пан унтер-офицер? -  задыхаясь, спросил он
на бегу.
     Заремба, не замедляя бега, пролаял:
     - К чертовой матери!
     Пулеметная очередь подняла фонтанчики  пыли у их ног, и они оба, как по
команде, грохнулись навзничь.
     -  Куда  я  иду?  -  говорит  Янкель.  -  Я  иду  к  матери.  В  полном
обмундировании, да еще в шинели внакидку,
     он сидит  на обочине  дороги  среди присевших передохнуть и  перекусить
беженцев: женщин,  стариков и детей. Разговаривает он  со старым поляком, из
польских  аристократов, одетым  в брюки-гольф,  бархатный  жилет и охотничью
шляпу  с пером, а  ботинки на  ногах развалились,  и  обе  подошвы отстали и
шлепают.
     По  дороге движется  бесконечная  толпа беженцев,  везя  жалкие остатки
скарба в детских  колясках,  на ручных  тележках, а кто  покрепче,  тащит на
себе, навьюченный до предела. В толпе беженцев мелькают  то  и дело  военные
без оружия, а порой и без знаков отличия.
     В  кювете  валяются  раскрытые чемоданы и  сумки,  охапки  разбросанных
вещей: дамские шляпки,  мужские пальто, меховые шубы.  Это все брошено теми,
кто  прошел  по дороге.  Возле  меховой  шубы  вместе с  ремнем  и портупеей
поблескивает на солнце офицерская сабля в ножнах.
     - А где мать? - без особого интереса спрашивает старик-попутчик.
     - В Вильно, - вздыхает Янкель.
     -  Далеко  идти, -  качает  головой  старик.  -  Зачем  ты это  на себе
таскаешь?  Армии польской  больше  нет, - он  показал  на  шинель  на плечах
Янкеля.
     - А что же, я голым пойду? - удивляется Янкель.  - Моя цивильная одежда
осталась в казарме.
     - Мало кругом барахла? - спросил старик. - Выбирай любое, надевай.
     - Как же я возьму? - недоуменно глянул на него Янкель. - Это же не мое.
Чужое.
     - Оно уже ничье, - горестно сказал старик. - Бери, глупый. А это сбрось
с себя, да побыстрее.
     - Нет, - качнул  головой Янкель. -  Это - казенное. Не могу  бросить. Я
дал расписку.
     - Кому? Пойми, юноша, Польши больше нет.  Ее поделили  Гитлер и Сталин.
Немцы -  с  запада,  русские - с востока.  Вот  мы  идем, а к  койу попадем,
знаешь?
     - Знаю, - простодушно улыбнулся Янкель. - К маме.




 
 
Страница сгенерировалась за 1.1201 сек.