Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Эфраим Севелла. - Мама

Скачать Эфраим Севелла. - Мама

      Старик хотел  было  съязвить  в ответ, но  гул приближающихся самолетов
отвлек его. Толпа  с дороги бросилась  врассыпную  в поле,  роняя  чемоданы,
бросая  тележки и детские коляски с  вещами. Тень от самолета проносится над
опустевшей  дорогой,  на  которой валяются одни лишь вещи.  А  люди бегут по
полю, волоча детей, маленьких таща на руках.
     Гремят взрывы. К  небу поднимаются тучи  земли.  Падают  люди.  Истошно
кричат раненые. Захлебывающийся детский плач.
     Янкель  бежит  во весь дух,  путаясь в полах шинели. Обегает воронки от
бомб, перепрыгивает через убитых. Слева и справа от него тоже бегут люди. Но
он не различает лиц, одни размытые пятна.
     Кукурузное  поле. Сухие  стебли  укрывают  бегущих  по плечи, а  головы
торчат над рыжими метелками, и кажется, что  по желтому морю плывут, катятся
лишь человеческие головы, оторванные от тел.
     Совсем  близко  от  Янкеля   ухнул  взрыв.  Комья  земли  вперемешку  с
кукурузными стеблями обсыпали его, и он упал ничком, втянул голову в  плечи.
Взрывы  один за  другим  сотрясали  землю, и  Янкеля  засыпало все больше  и
больше.
     Когда  взрывы стали отдаляться, Янкель услышал  голос, показавшийся ему
знакомым:
     - Это уже не бомбы, нас обстреливает артиллерия.
     Янкель,  как  пес, отряхнул  с себя  землю и  оглянулся на голос. Среди
стеблей кукурузы сидел... пан За-ремба. Но совершенно не похожий на себя. На
нем не  было военной формы.  Он  успел  переодеться в гражданское и выглядел
нелепо в шляпе-котелке, визитке, с галстуком-бантиком  на шее. На ногах пана
унтер-офицера  поблескивали  черные  лакированные туфли и  белые  гамаши  на
кнопках.
     - О, кого я вижу! -  ахнул пан Заремба. - Пан Янкель все еще в  военном
обмундировании? Защищаем отчизну?
     - А где ваша форма, пан унтер-офицер? - удивленно спросил Янкель.
     - Не смей больше называть меня унтер-офицером, - сурово сказал Заремба.
-  Ясно? Я - цивильный  человек. По  всей вероятности, мы попадем в  лапы  к
русским. Это их артиллерия бьет. У русских тебе  будет больше веры, чем мне.
У них комиссары - евреи. А еврей еврея  не обидит.  Запомни, Янкель, я  - не
унтер-офицер. Я - цивильный. Если понадобится, ты подтвердишь? Хорошо?
     -  Пожалуйста! -  согласился  Янкель. -  Как  прикажете,  пан  унтер...
извините, пан...
     -  Твоя ошибка может стоить мне головы, - назидательно добавил Заремба.
- Запомнишь?
     - Так точно! - выпалил Янкель. Зарембу передернуло:
     - Не отвечай так. Я цивильный.
     - Вы меня учили, как отвечать в армии. Заремба досадливо поморщился:
     - Армии больше нет! Все кончено!  Польшу проглотили  немцы  и  русские,
чтоб им подавиться. Понял?
     Янкель кивнул:
     - Так точно. Извините...
     - Встать! Руки вверх!
     Над ними стоял немец  в каске, с коротким автоматом на  груди. Янкель и
пан Заремба встали и подняли руки. Заремба сияет, лучится улыбками.
     - О! Немцы! - залепетал он сладким голосом. - Сла-
     ву Богу, мы попали не к большевикам! Добро пожаловать, господа фашисты!
Польша капут!
     Немец обернулся к другому, сидевшему в седле мотоцикла, нацелив на  них
пулемет:
     - Что он болтает? Я ни слова не понимаю на их собачьем языке!
     - О, господа! - вскричал Заремба. - У меня для вас сюрприз! Мы в Польше
знаем, как вы не любите евреев. Мы тоже их не терпим! Так вот, он - еврей! Я
его передаю вам! Делайте с ним, что хотите!
     -  Я не  понимаю, что ты говоришь, ублюдок, - оборвал  его немец, -  но
рожа у тебя поганая... просит пули.
     И направил автомат на Зарембу. Заремба, плюхнувшись на колени, униженно
канючит, протянув руки к немцу:
     - Вы перепутали! Я - поляк! Он - еврей! Его стрелять надо!
     Немец на мотоцикле окликнул товарища, и тот, опустив автомат, подошел к
нему. Они о чем-то посовещались, а когда оглянулись, ни Зарембы,  ни  Янкеля
не  было. Лишь  мотались впереди метелки кукурузы.  Немец небрежно  полоснул
туда автоматной очередью.
     Янкель снова в толпе беженцев. На развилке дорог на указателе написано:
"Вильно -  128 км". Толпа беженцев раздваивается. Янкель  уходит с теми, кто
повернул в сторону Вильно. Он идет, поддерживая старушку.
     - Ах, как я  завидую  вашей матери... -  приговаривает она, опираясь на
его руку. - В такое время не забыть о ней... Идти за тридевять земель...
     -  Но ведь мама во всем свете  у меня одна. Кто  может  быть ближе, чем
мама? - искренне недоумевает он.
     - Благословит тебя Бог, сынок, за  такие речи... - шепчет старушка. - А
многие забыли,  что  нет  на  свете  священнее  любви,  чем  любовь к  своей
матери... Той, что ночей не спала, когда ты болел, той,  что последний кусок
тебе отдавала, той, что...
     - Русские!  Русские! Красная Армия!  Зашелестело по толпе, прекратившей
движение. Отте-
     сняя  людей  к  обочине  дороги,  встречным   маршем  движется   конная
артиллерия.  На лошадях и лафетах орудий  - солдаты  в незнакомой форме и  в
других,  отличных от  немецких, касках. На  касках  -  красные  пятиконечные
звезды. Среди русских солдат много скуластых, узкоглазых монгольских лиц.  У
них нет  автоматов.  А  старого  образца  винтовки  с приткнутыми  гранеными
штыками.
     Из  толпы беженцев русские  стали  выводить  мужчин в польском  военном
обмундировании. Вывели и Янкеля.
     -  Вот  еще один  пленный! -  доложил приведший  Янкеля солдат офицеру,
сидевшему в седле.
     Янкель  посмотрел  на  офицера,  и  его  огорченное  лицо  разгладилось
простодушной радостной улыбкой.
     -  Вы  еврей,  пан  комиссар?  -   спросил   Янкель.   Офицер  в  седле
неопределенно пожал плечами:
     -  Я еврей.  Но не  комиссар. Я  -  капитан. Командир батареи. Что  вам
угодно?
     -  Но  вы еврей?  И я еврей, -  радостно  восклицает Янкель. - Я  этому
очень-очень рад. Вы, надеюсь,  меня поймете. Другие не хотят меня выслушать.
Я  направляюсь в Вильно. Там моя мама. Понимаете? Она  беспокоится.  Она  не
знает, что со мной, а я - что с ней.  Помогите мне добраться до  Вильно. Моя
мама вам будет так признательна.
     Офицер в седле лишь сочувственно развел руками:
     - Вы  - пленный! И пойдете  с остальными польскими военнопленными, куда
поведет вас конвой. Ясно?
     -  Какой  я  пленный?  -  огорошенно  кричит Янкель, озираясь  вокруг в
поисках сочувствия. - Я же не воевал! У меня даже  оружия нет. Одели форму и
разбежались. Я иду в Вильно, к маме...
     - На вас военная форма. Значит, вы  взяты в плен, - оборвал его русский
офицер и тронул коня.
     Раскачивается товарный вагон. Стучат под полом колеса. Польские пленные
сидят  на  нарах, лежат вповалку. Другие  прилипли  к узким,  как амбразуры,
окошечкам,  затянутым  колючей  проволокой. На некоторых цивильная одежда  -
успели сменить.
     - Вильно! - кричит солдат у окна. - Мы подъезжаем
     к Вильно!  Я  узнаю! Вон колокольни  Петра и Павла, а вон шпиль  Святой
Анны!
     Товарный  состав  медленно огибает  город, раскинувшийся в долине между
зеленых  холмов.  Еще  очень  рано.  Недавно  рассвело. И  в  долине плавает
прозрачный  туман. Сквозь него,  как сквозь  седые  пряди  волос, проступает
облик города. С красными черепичными крышами средневековых улочек, с тесными
каменными  двориками, с  зелеными вершинами столетних кленов и лип над ними,
со  сладкими дымками из затопленных хозяйками печей. И властвуя над крышами,
над  дымами из  фигурных,  с  железными  флюгерами,  печных  труб, горделиво
высятся над городом многоцветные башни колоколен виленских церквей,  сверкая
гранями крестов и  перекликаясь мелодичным звоном, словно отдавая прощальный
салют   длинному  бесконечному  поезду-тюрьме,   набитому,  как   селедками,
невольниками.
     Тревожно  гудят  колокола  костела  Святого  Казимира,  им  вторит медь
костела Святой Терезы,  плачем откликается  румяная  колокольня костела всех
святых, стонут  Доминиканский костел  и  Францисканский,  а  вслед  за  ними
зарыдал монастырь кармелиток.
     Город  разворачивается в  утренней дымке. Сверкнула  серебряной  чешуей
гладь реки Вилии.
     Янкель бросается к запертой двери, неистово стучит кулаками:
     - Пустите  меня! Откройте! Это - мой город! Я приехал! Выпустите! Здесь
моя мама!
     Кое-кто из солдат  начинает смеяться. А  Янкель, захлебываясь от плача,
продолжает стучать.
     - Мама! Я здесь! Рядом! Где ты, мама?
     Пожилой седоусый солдат кладет ладонь Янкелю на плечо и под  стук колес
не замедляющего ход поезда пытается утешить его:
     - Не плачь.  Мужчине плакать не полагается. Мы все лишились родных. Кто
- жены и детей, а кто - мамы. И стучать не надо. Конвой  откроет огонь. И ты
погибнешь зря. И мы тоже. Идем, сынок, приляг. Эй, уступите место.  Человеку
худо.
     Седоусый  солдат  повел,  обняв  за  плечи,  Янкеля  к  нарам.  Солдаты
подвинулись, освободили  место. Янкель лег,  всхлипывая. Седоусый накрыл его
шинелью.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1048 сек.