Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Эфраим Севелла. - Мама

Скачать Эфраим Севелла. - Мама

      Сверху от окошка послышался огорченный голос:
     - Проехали Вильно. Прощай, Польша! Куда нас везут?
     - В Сибирь везут, - сказал седоусый. - Прощай, родина!
     У него  на глаза  навернулись слезы.  В разных  концах вагона  слышится
сдержанное всхлипывание. Кое-кто бормочет молитву. Затем весь вагон начинает
неистово молиться.
     Под стук колес, под католическую молитву засыпает Янкель.
     И  тогда в  ритме стука  колес он  слышит  мелодию  колыбельной  песни,
которую ему давным-давно пела мама. Ее голос выводит на идиш сладкую до слез
песенку о  белой козочке,  которая  стоит  под колыбелькой у  мальчика.  Эта
козочка пойдет на ярмарку и оттуда принесет гостинец: миндаль и изюм.
     Янкель видит лицо мамы и даже  ее руку, качающую колыбель. Словно от ее
руки качается, как колыбель, весь вагон. Спят  вповалку польские солдаты.  И
над ними над всеми, как мольба к Богу уберечь их, не дать их в обиду, плывет
умиротворяющий  голос  еврейской мамы, обещающей каждому мальчику  в подарок
миндаль и изюм, которые белая-белая козочка принесет с ярмарки.
     Вагон качает. Спят солдаты.
     Длинный  состав  товарных  вагонов  с часовыми  на  тормозных площадках
мчится по русской долине, мимо  осенних  пейзажей,  которые сменяются зимней
тайгой.
     Высокая мохнатая ель с пластами снега на ее  могучих  лапах  напоминает
гигантскую  рождественскую  елку.  И  снег  на  ней  блестит,  переливается,
точь-в-точь  как  рождественские огни.  Весь  лес вокруг  напоминает  зимнюю
сказку. Только стук топоров и визг пил нарушают идиллию.
     Две фигурки в  обтрепанной  польской военной форме, укутанные от холода
каким-то тряпьем, низко склонились  с двух сторон широкого  ствола ели. Пила
ходит взад-вперед, въедаясь все глубже в дерево. Желтые опилки струй-
     ками сыплются  в  снег. Дерево  затрещало. Закачалась вершина. Один  из
пильщиков,  солдат с ледяными сосульками на кончиках седых усов, разогнулся,
выдернул пилу из ствола.
     - Берегись! Падает!
     Второй  пильщик тоже разогнулся. Это  -  Янкель. Из-под рваного  шарфа,
которым  обмотана  его голова, торчит лишь нос, удивленно вскинутые  брови и
печальные-печальные глаза.
     Янкель  и  седоусый  отбегают  от  падающей  ели  и  вместе  с  ними  -
солдат-охранник в полушубке и  в валенках, с  плоским монгольским лицом  под
шапкой-ушанкой.
     Ломая ветки, круша соседние деревья, огромная ел! гулом валится, подняв
тучи сверкающего снега.
     -  Давай  работай!  - покрикивает  охранник.  -  Нечего  стоять!  Тайга
большой, деревья много.
     Седоусый и  Янкель, с  трудом  вытаскивая  из  глубокого  снега  ноги в
разбитой, подвязанной веревками обуви,  переходят к  другой ели,  берутся за
рукоятки пилы, оба сгибаются, и железные зубья вгрызаются в кору, сыпанув на
белый девственный снег первые горсти опилок.
     - Берегись!  - доносится крик. Неподалеку с грохотом валится  еще  одна
ель.
     Очередь  оборванных,  донельзя  усталых  людей  с армейскими  котелками
тянется вдоль дощатой  перегородки с портретом  Сталина  на  ней к  большому
окну,  откуда  клубится  пар. Раздатчик  набирает  черпаком  суп из  котла и
выливает  в  подставленный котелок.  Затем в следующий. У раздатчика широкая
спина, крепкий раскормленный затылок. Когда Янкель протягивает свой котелок,
раздатчик поворачивает к нему лицо. Это - унтер-офицер Заремба.
     -  Ну, как, Янкель, сегодня работалось? - усмехается Заремба.  - Небось
нагулял аппетит на морозе?
     Янкель  молчит.  Рука  в  рваной перчатке,  держащая  котелок,  дрожит.
Заремба загребает черпаком суп и демонстративно сливает полчерпака обратно в
котелок. Остаток плюхает Янкелю в подставленный котелок. Янкель силит-
     ся унять дрожь в руках. Но у него начинают дрожать еще и губы.
     "Дорогая мамочка, - выводит на листе  бумаги карандаш, неуклюже зажатый
корявыми, неразгибающимися пальцами. - Где ты? Что с тобой? Пишу уже десятое
письмо, а ответа  нет. Ведь Вильно не у немцев, а у русских.  Что же с тобой
случилось? Что ты молчишь? Я  буду писать тебе по-прежнему, даже без надежды
на ответ".
     Мигает,  дымит  огонек коптилки  на  грубо  сколоченном  дощатом столе,
освещая склоненную голову  Янкеля  и  бросая тени на  двухэтажные деревянные
нары, на которых спят вповалку измученные пленные.
     Ветер гонит  снежные  вихри.  Сквозь  метель  видны  колонны пленных  с
топорами  и пилами  на  плечах. Конвоиры в полушубках с винтовками за спиной
держат на  поводках поскуливающих сторожевых собак. Один конвоир с раскрытым
мешком идет вдоль колонны.
     - У кого письмо? - покрикивает конвоир. - Бросай в мешок!
     Сыплются в подставленный мешок письма. Янкель бросает туда свое письмо.
     Колонна, прикрывая лица от колючего снега, выходит в ворота.
     Грозно шумит на ветру бесконечная тайга.
     Мохнатая  заиндевелая лошаденка тащит сани по заметенной снегом дороге,
петляющей  в  тайге.  Лошаденка  влезла в сугроб  и  стала. Возница-конвоир,
собиравший в мешок письма польских  пленных, потер озябшие  руки, высыпал из
мешка на  снег ворох писем, поджег спичкой и протянул руки к  огню, греясь у
костра.
     Пленные стоят  в  три ряда,  постукивая ногами  от холода.  Перед  ними
вышагивает старший офицер в русской шинели и папахе, за ним - свита.
     - Жалобы  есть? - громко вопрошает старший офицер. Янкель делает шаг из
строя.
     Старший офицер с усмешкой уставился на него:
     - Чем недоволен? Говори!
     - Извините, пан начальник... - непослушными губами произнес Янкель. - Я
послал десять писем маме... И ответа не получил. Что-то с почтой неладно.
     Весь строй загалдел, поддерживая Янкеля. Лица начальства посуровели. ;
     - Значит,  выходит,  по-твоему,  советская почта плохо  работает? А?  -
медленно растягивая слова, спросил старший офицер.
     -  Я  такого  не  говорил...  -  робко  возразил  Янкель. -  Письма  не
доходят... Десять послал маме... и...
     Строй снова зашумел.
     - Молчать!  -  рявкнул старший офицер.  - Провокатор! Он  хочет вызвать
бунт в лагере! Под арест его! На строгий режим! И без права переписки!
     Русские солдаты с  винтовками наперевес окружают Янкеля и уводят  вдоль
поникшего, замершего строя пленных.
     Старший офицер прошел вдоль строя, выразительно поглядывая на поляков.
     -  Так  будет  с каждым,  кто  вздумает  нарушать  порядок. А теперь  -
приятная новость. Не для всех, правда. А для тех пленных, кто родился на той
части  бывшей  польской  территории,  которая  отошла  к  Советскому  Союзу.
Уроженцы  этих мест  объявляются гражданами СССР и подлежат  освобождению из
лагеря и отправке домой. Жители городов и  уездов Львова, Станислава, Луцка,
Ковеля, Бреста, Вильно...
     По мере  перечисления  городов  в  шеренгах  пленных то здесь,  то  там
вспыхивают радостью лица счастливчиков. Потом раздался хохот. Старший офицер
грозно повернул лицо. Смеялся Заремба.
     - Чего ржешь? - остановился перед ним старший офицер.
     -  Позвольте доложить, пан начальник, - с трудом сдерживая смех, сказал
Заремба. -  Янкель Лапидус, которого вы отправили за  решетку,  и совершенно
справедливо  поступили,   как   раз  родом   из  Вильно  и  посему  подлежит
освобождению.
     Старший офицер подумал и ответил:
     - Таких мы не освобождаем, а сажаем на хлеб и воду. Ясно?
     - Вот отчего я  и смеюсь, пан  начальник, - расплылся в улыбке Заремба.
--  Выходит,  его мама  будет  зря  готовить  фаршированную  рыбу  и жареную
курочку...
     Янкель  оброс бородой  по  грудь  и  стал похож на  старого  раввина, в
печальных глазах которого воплотилась вся мировая скорбь. По размерам бороды
можно  судить  о  длительности  его  пребывания в  тюрьме.  Он  сидит  один,
скорчившись, подобрав по-турецки ноги, в маленькой камере с узеньким окошком
под самым потолком, закрытым густой решеткой. На нем обноски военной формы.
     Скрипит ключ  в  замке, обитая железом дверь раскрывается. На  пороге -
надзиратель.
     - Просьбы, жалобы есть?
     Янкель вздрогнул, очнувшись от дум.
     - Есть просьба. Разрешите послать хоть одно письмо маме, в Вильно.
     Надзиратель покачал головой:
     - Поздно. Пошлешь -  не дойдет.  Вильно уже не  у нас. Немцы напали  на
Советский Союз. Война.
     - Снова война?  - недоуменно морщит лоб Янкель. - И немцы уже в Вильно?
Что же с моей мамой?
     - Откуда мне знать, - с сочувствием сказал надзиратель. - Моя мама тоже
попала к ним в лапы... На Украине.
     И со скрежетом прикрыл обитую железом дверь камеры.
     Этот скрежет  переносит  Янкеля мысленно в Вильно. Теперь уже скрежещет
другая  дверь.  Та,  что ведет в магазин "Горячие бублики.  Мадам Лапидус  и
сын".  Дверь  сорвана   с  одной  петли.   Покосилась.  Ветер  со  скрежетом
раскачивает ее, гонит по полу мусор.  Пусто в  магазине. Черными отверстиями
зияют холодные, давно потухшие печи,  в  которых когда-то при  ярком пламени
пекла бублики пани  Лапидус.  Пусто на  жердочке, где  любил  сидеть  желтый
попугай. Лишь царапины от его когтей остались на дереве.
     И чудится Янкелю такая картина.
     По пустым, до жути пустым улицам Вильно, где все до-
     ма стоят словно  слепые, с закрытыми наглухо ставнями, движется, ползет
черная, немая толпа. Женщины, старики и дети. С еврейскими лицами. С которых
никогда не сходит печать скорби и печали.
     Толпа  течет неслышно  по  вымершему городу.  И коло-кольни  костелов и
церквей пристыженно молчат. И даже  дети на руках у матерей не плачут.  И от
шагов  человеческих  ног не  слышно  ни  звука.  Как  во сне.  В  кошмарном,
мучительном сне.
     Но  вдруг раздался  голос,  забился  над головами еще живых, но,  можно
сказать, уже мертвых людей. Скрипучий голос. Почти нечеловеческий.
     - Здравствуйте! Как поживаете? Как идут дела у еврея?
     Над  головами,   трепеща  крыльями,   мечется  старый  желтый  попугай,
выискивая круглым глазом кого-то.
     - Здравствуйте! Как поживаете?
     Ожили лица  в  толпе. Лица женщин, стариков и детей.  Очнувшись,  глаза
следуют  за  желтой птицей, а она носится над головами,  заглядывает в лица,
кричит, повторяет одно и то же:
     - Здравствуйте! Как поживаете? Как идут дела у еврея?
     И  совсем  как  ребенок, вдруг  закричала,  выискивая  кого-то  круглым
недоумевающим глазом: - Мама! Мама! Мама!
     Охранники,  сопровождавшие  колонну,  вскидывают  винтовки  и  начинают
палить в небо по мечущемуся над толпой желтому попугаю.
     Но  сквозь  треск   выстрелов  по-прежнему  слышится  скрипучий   голос
неугомонной птицы:
     - Здравствуйте! Как поживаете? Как идут дела у еврея? И вслед затем:
     - Мама! Мама! Мама!
     - Подъем! Вставай!
     Надзиратель тормошит спящего  Янкеля. Но не строго, а почти дружелюбно.
Янкель обалдело пялится на него спросонья.
     - Вставай,  - улыбается надзиратель.  -  Ты свободен. Отныне ты  уже не
пленный, а наш союзник. Польша и Россия воюют против общего врага.
     По заснеженной дороге с песней маршируют в новенькой форме, с  сияющими
белыми орлами на фуражках-конфедератках польские солдаты.
     Большое каре польских  войск, принимающих  присягу.  Голос  диктора  из
репродуктора  оповещает  о  сформировании   на  территории  СССР  из  бывших
военнопленных новой польской армии под командованием генерала Андерса.
     В  снегу  лежат  солдаты  и   ведут  из   винтовок  огонь  по  мишеням.
Отстрелявшись,  бегут, утопая  в снегу, к мишеням и приносят  их на проверку
унтер-офицеру. Это - пан Заремба. Он снова в родной стихии. Одет с иголочки.
Скрипят портупейные ремни. Усы лихо закручены. В маленьких глазках - упоение
данной ему  властью.  Каждый солдат демонстрирует ему  свою мишень с рваными
дырками от пулевых попаданий.
     - Глуховский! - рявкает  Заремба. - Два попадания из  пяти... Позор для
польского солдата. Получишь наряд вне очереди!  Дембовский! Попадание  не по
центру. Меньше  по  русским  бабам надо  лазить.  Месяц  без увольнительных.
Лапидус!  Ни  одного попадания! Ты  о  чем думал, когда  стрелял? А? О своей
маме? Забудь про маму. Немцы в  Вильно.  У них с евреями разговор  короткий.
Это мы с вашим братом церемонимся.
     На  перекладине,  как висельник,  болтается  на  веревке  чучело-мешок,
набитый   соломой,   с   подрисованной   наверху  углем   рожицей:   бровки,
глазки-точки, улыбающийся рот полумесяцем.
     Унтер-офицер  Заремба обучает  солдат  штыковому бою.  Взяв  у  солдата
винтовку с приткнутым штыком, он делает  выпад и с наслаждением вонзает штык
в чучело.
     - Вот так надо колоть! На весь штык. Чтоб кончик у него из спины вышел!
Ясно? И старайтесь в живот!
     Заремба снова делает выпад и протыкает чучело насквозь.
     - Вот так! Живот у человека самое уязвимое место. А теперь - ты сделай,
как я.
     Заремба возвращает винтовку солдату. Это - Янкель Лапидус.
     -  У меня  так  не  получится,  пан унтер-офицер,  -  кротко произносит
Янкель.
     Заремба даже улыбнулся:
     - Почему, разрешите полюбопытствовать?
     .  - Потому что,  - со вздохом сказал  Янкель, - потому что я ни разу в
жизни  никого не  ударил. Как я уколю  живого человека?  У  него ведь пойдет
кровь.
     Солдаты рассмеялись.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0943 сек.