Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Лев Николаевич Толстой. - Исповедь

Скачать Лев Николаевич Толстой. - Исповедь

III

     Так я жил, предаваясь этому безумию ещЈ шесть  лет, до моей женитьбы. В
это время я поехал за границу. Жизнь в Европе и сближение моЈ с передовыми и
учЈными  европейскими   людьми  утвердило   меня  ещЈ  больше  в  той   вере
совершенствования вообще, которой я жил, потому что ту же самую веру я нашЈл
и  у них. Вера  эта приняла  во мне ту обычную  форму,  которую она имеет  у
большинства  образованных людей нашего  времени. Вера  эта выражалась словом
"прогресс". Тогда  мне казалось, что  этим словом  выражается  что-то.  Я не
понимал ещЈ того, что, мучимый, как всякий живой человек вопросами, как  мне
лучше жить, я, отвечая: жить сообразно с прогрессом, -- говорю совершенно то
же, что  скажет человек, несомый в лодке  по волнам и по ветру, на главный и
единственный для  него вопрос: "куда держаться",  -- если он,  не отвечая на
вопрос, скажет: "нас несЈт куда-то".
     Тогда  я не  замечал  этого.  Только  изредка --  не  разум,  а чувство
возмущалось  против  этого  общего  в  наше  время  суеверия,  которым  люди
заслоняют от себя своЈ непонимание жизни. Так, в  бытность мою в Париже, вид
смертной  казни  обличил мне  шаткость  моего  суеверия  прогресса.  Когда я
увидал,  как голова  отделилась от тела,  и  то, и другое врозь застучало  в
ящике,  я  понял  --  не  умом,  а всем  существом,  --  что  никакие теории
разумности существующего и прогресса не могут оправдать этого поступка и что
если бы все люди в мире, по каким бы то ни было теориям,  с сотворения мира,
находили,  что  это нужно, -- я знаю, что это не нужно, что это дурно  и что
поэтому судья тому, что хорошо и  нужно, не то, что говорят и делают люди, и
не прогресс, а я с своим сердцем. Другой случай сознания недостаточности для
жизни суеверия прогресса была смерть  моего брата. Умный,  добрый, серьЈзный
человек, он  заболел  молодым,  страдал  более  года и  мучительно  умер, не
понимая, зачем он жил, и ещЈ менее понимая, зачем он умирает. Никакие теории
ничего  не могли  ответить  на эти  вопросы ни  мне,  ни  ему во  время  его
медленного и мучительного умирания.
     Но это были только  редкие  случаи сомнения, в  сущности же я продолжал
жить, исповедуя только веру  в прогресс. "ВсЈ развивается, и я развиваюсь; а
зачем это я развиваюсь вместе со всеми, это  видно  будет".  Так бы я  тогда
должен был формулировать свою веру.
     Вернувшись из-за границы,  я поселился  в  деревне  и попал  на занятие
крестьянскими школами. Занятие это было мне особенно по сердцу, потому что в
нЈм  не было  той, ставшей для меня очевидною,  лжи, которая мне уже  резала
глаза  в деятельности литературного учительства.  Здесь я тоже действовал во
имя  прогресса, но я уже  относился критически к самому прогрессу. Я говорил
себе, что прогресс  в некоторых  явлениях своих совершался неправильно и что
вот  надо  отнестись к первобытным  людям,  крестьянским  детям,  совершенно
свободно, предлагая им избрать тот путь прогресса, который они захотят.
     В сущности же я вертелся  всЈ около одной и той же неразрешимой задачи,
состоящей в том,  чтоб учить,  не зная  чему. В  высших сферах  литературной
деятельности мне  ясно  было, что нельзя  учить, не зная, чему учить, потому
что я видел, что  все учат  различному и спорами между собой скрывают только
сами от себя своЈ  незнание; здесь же, с крестьянскими детьми,  я думал, что
можно обойти эту трудность  тем, чтобы предоставить детям учиться, чему  они
хотят. Теперь мне смешно вспомнить, как  я вилял, чтоб исполнить свою похоть
-- учить, хотя очень хорошо знал в глубине души,  что я не могу ничему учить
такому,  что  нужно,  потому  что  сам  не  знаю,  что  нужно.  После  года,
проведЈнного  в  занятиях школой, я другой раз поехал за границу, чтобы  там
узнать,  как  бы это так сделать, чтобы,  самому ничего не зная, уметь учить
других.
     И  мне казалось,  что я этому выучился за границей, и, вооружЈнный всей
этой премудростью,  я в год освобождения крестьян вернулся в Россию и, заняв
место посредника, стал учить и необразованный народ в школах, и образованных
людей в журнале, который я начал издавать. Дело,  казалось, шло хорошо, но я
чувствовал,  что  я  не  совсем  умственно  здоров  и  долго  это  не  может
продолжаться.  И  я  бы тогда  же, может  быть,  пришЈл  к тому отчаянию,  к
которому я пришЈл  в пятьдесят лет, если б у меня не было  ещЈ одной стороны
жизни, не изведанной  ещЈ мною  и обещавшей мне спасение: это была  семейная
жизнь.
     В продолжение  года я занимался посредничеством, школами и  журналом  и
так измучился, от того особенно,  что запутался, так мне тяжела стала борьба
по посредничеству, так смутно проявлялась деятельность  моя  в  школах,  так
противно мне стало моЈ виляние в журнале, состоявшее всЈ в одном и том же --
в  желании учить всех и скрыть то, что я не знаю, чему учить,  что я заболел
более духовно, чем физически, -- бросил всЈ и поехал в  степь  к башкирам --
дышать воздухом, пить кумыс и жить животною жизнью.
     Вернувшись оттуда, я женился.  Новые  условия счастливой семейной жизни
совершенно уже отвлекли  меня  от  всякого искания общего смысла  жизни. Вся
жизнь  моя сосредоточилась за это время в семье, в жене, в детях и  потому в
заботах  об  увеличении  средств  жизни.  Стремление  к  усовершенствованию,
подменЈнное уже прежде стремлением к усовершенствованию вообще, к прогрессу,
теперь подменилось уже прямо стремлением к тому, чтобы мне с семьЈй было как
можно лучше.
     Так прошло ещЈ пятнадцать лет.
     Несмотря на то, что я считал писательство  пустяками в продолжение этих
пятнадцати  лет,  я   всЈ-таки  продолжал  писать.  Я  вкусил  уже  соблазна
писательства, соблазна огромного денежного вознаграждения и рукоплесканий за
ничтожный   труд  и  предавался  ему   как  средству   к  улучшению   своего
материального положения и заглушению  в душе всяких вопросов о  смысле жизни
моей и общей.
     Я писал,  поучая тому, что для меня было  единой истиной, что надо жить
так, чтобы самому с семьЈй было как можно лучше.
     Так я жил, но пять лет тому назад со мною стало случаться  что-то очень
странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни,
как будто я  не знал, как мне жить,  что мне делать, и я терялся и  впадал в
уныние. Но это  проходило, и я  продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты
недоумения стали повторяться чаще  и  чаще и всЈ в  той же самой  форме. Эти
остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем?
     Ну, а потом?
     Сначала мне казалось, что  это  так  -- бесцельные, неуместные вопросы.
Мне  казалось, что это всЈ известно и что если я когда и  захочу заняться их
разрешением, это не будет стоить мне труда, -- что теперь только мне некогда
этим заниматься, а когда вздумаю, тогда и найду ответы. Но чаще и чаще стали
повторяться вопросы, настоятельнее и настоятельнее требовались ответы, и как
точки, падая  всЈ на одно место, сплотились  эти  вопросы без ответов в одно
чЈрное пятно.
     Случилось   то,   что  случается  с   каждым  заболевающим  смертельною
внутреннею болезнью. Сначала появляются  ничтожные признаки  недомогания, на
которые больной не обращает внимания, потом  признаки эти повторяются чаще и
чаще и сливаются в одно нераздельное по времени страдание. Страдание растЈт,
и больной не успеет оглянуться, как  уже сознаЈт, что то, что он принимал за
недомогание,  есть то, что  для него  значительнее всего  в мире, что это --
смерть.
     То  же  случилось  и  со  мной.  Я  понял,  что  это  --  не  случайное
недомогание,  а  что-то  очень важное,  и что  если  повторяются  всЈ  те же
вопросы,  то надо ответить на них.  И я попытался ответить. Вопросы казались
такими глупыми,  простыми,  детскими вопросами. Но  только что я тронул их и
попытался разрешить, я тотчас  же  убедился,  во-первых, в  том, что это  не
детские и  глупые вопросы, а самые  важные  и  глубокие  вопросы в жизни, и,
во-вторых, в том, что я не могу и не  могу, сколько бы я ни думал, разрешить
их. Прежде чем заняться самарским имением, воспитанием сына, писанием книги,
надо  знать,  зачем я это  буду  делать. Пока я не знаю  -- зачем, я не могу
ничего делать. Среди моих мыслей о хозяйстве, которые очень  занимали меня в
то время, мне вдруг приходил в голову вопрос: "Ну хорошо, у тебя  будет 6000
десятин в  Самарской губернии, 300 голов лошадей, а потом?.." И я совершенно
опешивал и  не знал,  что  думать дальше. Или, начиная  думать  о том, как я
воспитаю детей, я говорил  себе: "Зачем?" Или, рассуждая о  том,  как  народ
может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе:  "А мне что за дело?"
Или, думая о  той  славе, которую  приобретут  мне  мои сочинения, я говорил
себе: "Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех
писателей в мире, -- ну и что ж!.." И я ничего и ничего не мог ответить.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0874 сек.