Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Классическая литература

Лев Николаевич Толстой. - Исповедь

Скачать Лев Николаевич Толстой. - Исповедь

IV

     Жизнь моя  остановилась.  Я мог дышать, есть, пить,  спать, и не мог не
дышать, не есть,  не пить, не спать; но  жизни  не было,  потому что не было
таких  желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным.  Если  я желал
чего, то  я вперЈд знал, что, удовлетворю или не удовлетворю моЈ желание, из
этого ничего не выйдет.
     Если бы пришла волшебница и предложила  мне исполнить мои желания, я бы
не знал, что сказать.
     Если есть у меня  не желания,  но привычки  желаний прежних,  в  пьяные
минуты, то  я в трезвые минуты  знаю, что  это -- обман, что  нечего желать.
Даже узнать истину  я не  мог желать, потому  что я  догадывался, в  чЈм она
состояла. Истина была то, что жизнь есть бессмыслица.
     Я как будто жил-жил,  шЈл-шЈл и  пришЈл к пропасти  и  ясно увидал, что
впереди ничего нет, кроме погибели. И остановиться нельзя, и назад нельзя, и
закрыть глаза  нельзя, чтобы не видать, что ничего нет впереди, кроме обмана
жизни  и  счастья  и настоящих  страданий  и  настоящей  смерти  --  полного
уничтожения.
     Жизнь мне опостылела -- какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому,
чтобы как-нибудь избавиться от неЈ. Нельзя сказать, чтоб я хотел убить себя.
Сила,  которая  влекла меня  прочь от жизни,  была  сильнее,  полнее, общего
хотенья.  Это  была  сила,  подобная  прежнему стремлению  жизни,  только  в
обратном  отношении. Я  всеми  силами  стремился прочь  от  жизни.  Мысль  о
самоубийстве пришла мне так же естественно,  как прежде  приходили  мысли об
улучшении  жизни.  Мысль  эта  была так  соблазнительна,  что я  должен  был
употреблять против себя хитрости, чтобы  не  привести еЈ слишком  поспешно в
исполнение. Я не хотел торопиться только потому, что хотелось употребить все
усилия,  чтобы распутаться!  Если не распутаюсь, то всегда успею, говорил  я
себе.  И  вот  тогда я,  счастливый человек,  вынес из своей комнаты,  где я
каждый  вечер  бывал  один,  раздеваясь,  шнурок,  чтобы  не  повеситься  на
перекладине между  шкапами, и  перестал  ходить с ружьЈм на охоту,  чтобы не
соблазниться слишком  лЈгким  способом избавления себя от  жизни.  Я  сам не
знал, чего  я  хочу:  я боялся жизни, стремился прочь от  неЈ и, между  тем,
чего-то ещЈ надеялся от неЈ.
     И это сделалось со мной в то время,  когда со всех сторон  было у  меня
то, что  считается совершЈнным счастьем: это было тогда, когда мне  не  было
пятидесяти лет.  У  меня была  добрая, любящая и любимая жена, хорошие дети,
большое имение, которое без труда с  моей стороны  росло  и увеличивалось. Я
был  уважаем  близкими  и  знакомыми, больше чем  когда-нибудь  прежде,  был
восхваляем чужими  и  мог считать,  что  я имею  известность, без особенного
самообольщения. При  этом  я не  только не был телесно или духовно нездоров,
но, напротив, пользовался  силой  и  духовной,  и  телесной,  какую я  редко
встречал в своих сверстниках: телесно я мог работать на покосах, не отставая
от  мужиков;  умственно  я мог работать  по восьми--десяти  часов подряд, не
испытывая  от такого  напряжения никаких последствий. И  в таком положении я
пришЈл  к  тому, что  не мог жить  и, боясь смерти,  должен был  употреблять
хитрости против себя, чтобы не лишить себя жизни.
     Душевное состояние это выражалось для меня так: жизнь моя есть какая-то
кем-то сыгранная надо мной глупая и  злая шутка.  Несмотря  на  то, что я не
признавал  никакого  "кого-то",  который   бы   меня   сотворил,  эта  форма
представления, что кто-то надо мной подшутил зло и глупо, произведя  меня на
свет, была самая естественная мне форма представления.
     Невольно мне представлялось, что там где-то есть кто-то, который теперь
потешается,  глядя  на  меня,  как  я  целые  30--40  лет  жил,  жил  учась,
развиваясь, возрастая телом и духом, и  как я теперь,  совсем окрепнув умом,
дойдя  до той  вершины  жизни, с  которой  открывается вся  она,  --  как  я
дурак-дураком стою на этой вершине, ясно  понимая, что ничего в жизни и нет,
и не было, и не будет. "А ему смешно..."
     Но есть ли, или нет этот кто-нибудь, который смеЈтся  надо мной, мне от
этого не  легче.  Я  не мог  придать  никакого  разумного смысла  ни  одному
поступку, ни всей моей жизни. Меня только удивляло то, как мог я не понимать
этого  в самом начале.  ВсЈ  это так  давно  всем  известно. Не нынче-завтра
придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего
не останется, кроме смрада и  червей. Дела мои, какие бы  они  ни  были, все
забудутся -- раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же  хлопотать?
Как может человек не видеть этого и жить --  вот что удивительно! Можно жить
только,  покуда пьян жизнью;  а как протрезвишься, то нельзя не  видеть, что
всЈ это --  только обман,  и  глупый  обман! Вот именно, что ничего даже нет
смешного и остроумного, а просто -- жестоко и глупо.
     Давно уже рассказана восточная басня про  путника, застигнутого в степи
разъярЈнным  зверем.  Спасаясь  от  зверя,  путник  вскакивает  в  безводный
колодезь, но на дне  колодца видит дракона, разинувшего пасть, чтобы пожрать
его. И несчастный,  не  смея вылезть, чтобы  не  погибнуть  от  разъярЈнного
зверя, не смея и спрыгнуть на дно колодца, чтобы не быть пожранным драконом,
ухватывается за ветви растущего в расщелинах колодца дикого куста и держится
на нЈм. Руки его ослабевают, и он чувствует, что скоро должен будет отдаться
погибели, с обеих сторон ждущей его; но он всЈ держится, и пока он держится,
он оглядывается и видит, что две мыши, одна чЈрная, другая белая, равномерно
обходя стволину куста,  на  котором он  висит, подтачивают  еЈ. Вот-вот  сам
собой обломится  и оборвЈтся куст, и он упадЈт в пасть дракону. Путник видит
это и знает,  что он  неминуемо погибнет; но  пока он висит, он  ищет вокруг
себя и находит на листьях куста капли мЈда, достаЈт их  языком  и  лижет их.
Так  и я держусь  за ветки  жизни,  зная, что неминуемо  ждЈт дракон смерти,
готовый растерзать меня, и не могу понять, зачем я попал на это мучение. И я
пытаюсь  сосать тот мЈд, который прежде утешал  меня;  но  этот мЈд  уже  не
радует меня, а  белая и  чЈрная мышь --  день и ночь--подтачивают  ветку, за
которую я держусь. Я ясно вижу дракона, и мЈд уже не сладок мне. Я вижу одно
-- неизбежного дракона и мышей, -- и не могу отвратить от них взор. И это не
басня, а это истинная, неоспоримая и всякому понятная правда.
     Прежний  обман  радостей  жизни,  заглушавший  ужас  дракона,   уже  не
обманывает меня. Сколько ни говори мне: ты не можешь понять смысла жизни, не
думай,  живи, -- я не могу делать этого, потому  что слишком долго делал это
прежде. Теперь я  не могу  не  видеть дня и  ночи, бегущих и ведущих  меня к
смерти. Я вижу это  одно, потому что это одно --  истина.  Остальное всЈ  --
ложь.
     Те две капли мЈда, которые дольше других отводили мне глаза от жестокой
истины -- любовь к семье и к  писательству, которые я называл искусством, --
уже не сладки мне.
     "Семья"... -- говорил я себе; -- но семья -- жена, дети; они тоже люди.
Они находятся в тех же  самых условиях, в  каких и я: они или должны жить во
лжи, или  видеть ужасную  истину. Зачем же им  жить? Зачем  мне  любить  их,
беречь, растить и блюсти их?  Для  того же отчаяния, которое во мне, или для
тупоумия! Любя  их, я  не могу  скрывать  от  них  истины, -- всякий  шаг  в
познании ведЈт их к этой истине. А истина -- смерть.
     "Искусство, поэзия?.." Долго  под  влиянием успеха  похвалы  людской  я
уверял  себя, что это -- дело, которое можно делать,  несмотря  на  то,  что
придЈт смерть,  которая уничтожит всЈ -- и меня, и мои дела, и память о них;
но скоро я увидал, что и это --  обман.  Мне было  ясно, что  искусство есть
украшение  жизни,  заманка  к  жизни.  Но  жизнь  потеряла  для  меня   свою
заманчивость, как же я могу заманивать других? Пока я не жил своею жизнью, а
чужая жизнь несла меня на своих волнах, пока я верил, что жизнь имеет смысл,
хоть я  и не  умею выразить его, -- отражения жизни всякого рода в  поэзии и
искусствах доставляли  мне радость,  мне весело было смотреть на жизнь в это
зеркальце искусства;  но  когда  я  стал  отыскивать  смысл жизни,  когда  я
почувствовал необходимость  самому  жить,  --  зеркальце это стало  мне  или
ненужно, излишне и смешно, или  мучительно.  Мне нельзя уже  было  утешаться
тем, что я в  зеркальце вижу, что положение моЈ глупо и отчаянно. Хорошо мне
было радоваться этому, когда в глубине души  я  верил, что жизнь  моя  имеет
смысл.  Тогда  эта   игра  светов  и  теней  --  комического,  трагического,
трогательного,  прекрасного, ужасного  в жизни -- потешала меня. Но когда  я
знал,  что жизнь  бессмысленна и  ужасна, --  игра в зеркальце не  могла уже
забавлять  меня.  Никакая сладость  мЈда не  могла быть сладка мне,  когда я
видел дракона и мышей, подтачивающих мою опору.
     Но и этого  мало. Если б я просто  понял, что жизнь не имеет  смысла, я
спокойно бы мог знать это, мог бы знать,  что это --  мой удел. Но я не  мог
успокоиться на этом. Если б я  был как  человек, живущий в лесу, из которого
он знает, что нет выхода, я бы мог жить; но я был как человек, заблудившийся
в  лесу, на которого нашЈл ужас  оттого, что  он  заблудился. и  он мечется,
желая выбраться на дорогу, знает, что всякий шаг ещЈ больше путает его, и не
может не метаться.
     Вот это было ужасно.  И чтоб избавиться  от  этого ужаса, я хотел убить
себя. Я испытывал ужас перед тем, что ожидает меня -- знал,  что  этот  ужас
ужаснее самого положения, но не мог отогнать его и не мог терпеливо  ожидать
конца. Как ни убедительно было  рассуждение о том, что  всЈ равно разорвЈтся
сосуд в сердце или  лопнет что-нибудь,  и  всЈ кончится,  я не мог терпеливо
ожидать  конца. Ужас  тьмы был  слишком велик, и я хотел  поскорее, поскорее
избавиться  от него петлЈй или  пулей. И вот  это-то  чувство сильнее  всего
влекло меня к самоубийству.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1179 сек.