Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Кир БУЛЫЧЕВ - Журавль в руках

Скачать Кир БУЛЫЧЕВ - Журавль в руках

    2.

    Подобрав  под  себя ноги в толстых шерстяных носках - перед дождем мучил
    ревматизм,  -  тетя  Алена  сидела на продавленном диване и читала "Анну
    Каренину"  Рядом  лежал  знакомый  -  от  медных  застежек  до вытертого
    голубого  бархата  покрышек, - но начисто забытый за двадцать лет пухлый
    альбом с фотографиями.

    -  Помнишь?  -  спросила  тетя  Алена.  -  Я  сегодня сундук разбирала и
    наткнулась.  Раньше  ты  любил  его разглядывать. Бывало, сидишь на этом
    диване  и  допрашиваешь меня: "А почему у дяди такие погоны? А как звали
    ту собаку?..."

    Я  положил  тяжелый  альбом  на  стол, под оранжевый с кистями абажур, и
    попытался представить, что увижу, открыв его. И не вспомнил.

    Альбом  раскрылся там, где между толстыми картонными листами с прорезями
    для  углов  фотографий  была  вложена  пачка поздних снимков, собранных,
    когда  мест  на  листках уже не осталось. И сразу увидел самого себя. Я,
    совершенно  обнаженный, лежал на пузе с идиотской самодовольной ухмылкой
    на  мордочке,  не подозревая, какие каверзы готовит мне жизнь. Признал я
    себя  в этом младенце только потому, что такая же фотография, призванная
    умилять  родственниц,  была и у меня в Москве. Потом в пачке встретилась
    групповая  картинка  "Пятигорск,  1953  год",  с  которой  мне улыбались
    пожилые  учительницы  на  фоне  пышной  растительности. Среди них была и
    тетя  Алена.  На  фотографиях  встречались  знакомые  лица,  больше было
    незнакомых - тетиных сослуживцев, местных жителей, их детей и племянников.

    Интереснее  было  полистать сам альбом, с начала. Мой прадедушка сидел в
    кресле,  прабабушка  стояла рядом, положив руку ему на плечо. Прадедушка
    был  в  студенческой тужурке, и я заподозрил, что он сидел не из избытка
    тщеславия,  а  потому  что  был  мал ростом, худ и во всем уступал своей
    жене.  Это  тоже  относилось  к области семейных преданий. И я уже знал,
    что  на  следующей  странице увижу тех же - прадедушку с прабабушкой, но
    пожилыми,  солидными,  в иной одежде, окруженными детьми и даже внуками,
    включая  тетю  Алену,  помеченную  у  ног белым крестиком - она когда-то
    сама  пометила  себя, чтобы не спутать с другими представителями того же
    поколения  семьи  Тихоновых.  Дальше  моя  мать  и  тетя  Алена, юбки до
    щиколоток   и  башмаки  со  шнуровкой.  Они  очень  похожи  и  почему-то
    восторженны.  Фотографу  удалось  вызвать  в  их  глазищах этот восторг.
    Птичку он им, что ли, показал? Это уже где-то незадолго до революции.

    - Кто это, я забыл...

    Тетя  Алена отложила "Анну Каренину", поднялась с дивана, наклонилась ко
    мне:

    -  Мой  жених,  -  сказала  она.  - Ты его, конечно, не знаешь. Он после
    революции   в  Вологде  жил,  каким-то  начальником  стал.  А  тогда,  в
    шестнадцатом,  его  звали  моим  женихом.  Не  помню  уж  почему Очень я
    стеснялась.  И  этих  ты  тоже  не можешь знать. Это врачи нашей земской
    больницы.  Они отправляются на фронт, в санитарном поезде. Второй справа
    -  мой  дядя  Семен.  Отличный,  говорят,  был врач, золотые руки. Среди
    земских  врачей,  должна  тебе  сказать,  были замечательные подвижники.
    Моего дядю лично знал Чехов, они вместе на холере работали.

    - А что потом с ним случилось?

    - Он погиб, в девятнадцатом году.

    Дядя  был  суров,  фуражка низко надвинута на лоб, шинель сидит неловко,
    он взял на складе первую попавшуюся.

    -  Где  же  его  невеста?  - продолжала тетя Алена. - Ее, кажется, Машей
    звали.  У  нее глаза были запоминающиеся, зеленоватые. Рассказывали, что
    когда  Семен  погиб, она дня два как окаменела. А потом исчезла. И никто
    ее никогда больше не видел.

    - Может быть, она куда-нибудь уехала?

    -  Нет.  Я  знаю,  что  она  погибла. Она без него жить не могла. - Тетя
    Алена листала альбом. - Ага, вот она, завалилась.

    Почему-то невесту дяди Семена сфотографировали отдельно.

    Снимок  поржавел  от  времени.  Он  был  наклеен  на картон. Внизу вязью
    выдавлены  фамилия  и  адрес  фотографа.  Маша  была  в  темном платье с
    высоким  стоячим воротником, в наколке с красным крестом, крест был и на
    широкой белой повязке на рукаве.

    Я знал ее.

    Не  только потому, что видел двадцать лет назад в этом альбоме, а может,
    и  слышал  уже о ее судьбе. Нет, я ее видел вчера на базаре. Значит, она
    не  погибла...  Чепуха какая-то. Женщина на фотографии не улыбалась. Она
    смотрела   серьезно  -  люди  на  старых  фотографиях  всегда  серьезны,
    выдержка  камер  тех  лет была велика, и улыбка не удерживалась на лице.
    Они  собирались  к фотографу в Вологде все вместе. Начинался семнадцатый
    год.  Маша  опоздала. Прибежала, когда фотограф уже складывал пластинки.
    А  доктор  Тихонов, немолодой, некрасивый, умный, золотые руки, уговорил
    сестру  Марию  сфотографироваться отдельно. Для него. Один снимок взял с
    собой.  Другой  оставил  дома.  И ничего не осталось от этих людей. Лишь
    маленький  клочок их жизни, драгоценных им, крепких, казалось бы, вечных
    уз,  живет  еще в памяти тети Алены. Теперь в моей памяти. И почему-то в
    этих местах через много лет должна была вновь родиться Маша.

    Тетя  Алена  долго  укладывалась за стенкой, вздыхала, бормотала что-то,
    шуршала  страницами книги. Далеко брехали собаки, и время от времени наш
    Шарик  врывался  в  собачью беседу и тявкал под окном. По улице пронесся
    мотоцикл  без  глушителя, и не успел грохот мотора заглохнуть вдали, как
    мотоциклист  развернулся  и  снова пронесся мимо, затем, наверное, чтобы
    порадовать  меня  замечательной  работой  мотора "Василий, - раздался за
    палисадником  женский голос, - если не достанешь ребенку бадминтон, то я
    вообще  не  представляю,  на  что  ты  годен".  Я посмотрел на часы. Без
    двадцати час. Самое время поговорить о бадминтоне.

    Листва  яблони  под окном была черной, но неодинаково черной - различная
    плотность   черноты   создавала   видимость  объема,  и  дальние  листья
    пропускали  толику  черного  небесного  сияния. На темно-сером, шелковом
    летнем  северном  небе  все никак не могли разгореться звезды, и листья,
    вздрагивая,  гасили их. Но одна из звезд сумела пронзить лучом листву и,
    разгораясь,  спустилась  по  этой  дорожке  к самому окну. Легкое сияние
    проникло  в  комнату,  сгущаясь  к  потолку,  лучась, словно звезде было
    тесно.   Надо  было  бы  встать,  поглядеть,  что  происходит,  но  тело
    отказалось   сделать  хоть  какое-то  усилие.  Кровать  начала  медленно
    раскачиваться,  как  бывает во сне, но я знал, что не сплю и даже слышу,
    как  Василий  длинно  и  скучно оправдывается, сваливая вину на кого-то,
    кто  обещал,  но  обманул.  Женщина  с  рынка  вошла  в  комнату, причем
    умудрилась  при  этом  не колыхнуть занавеской, не скрипнуть дверью. Она
    была  странно  одета  -  светлый,  длинный мешок, кое-где заштопанный, с
    прорезями  для головы и рук, доставал до колен. Ноги были босы и грязны.
    Женщина  приложила к губам палец и кивнула в сторону перегородки. Она не
    хотела  будить  тетю Алену. Женщину звали Луш. Это было странное имя, но
    его легко было шептать, оно показалось мне пушистым.

    Мне  не  хотелось  входить вслед за Луш в отверстие пещеры, потому что в
    темноте  скрывалось  нечто  страшное,  опасное  -  даже  более опасное и
    страшное  для  Луш,  чем для меня, потому что оно могло оставить Луш там
    навсегда.  Луш  протянула  длинною  тонкую  руку  и крепко обхватила мою
    кисть твердыми пальцами. Нам надо было спешить, а не думать о страшном.

    Я  потерял  Луш в переходе, освещенном тусклыми факелами, которые горели
    там  так  давно, что потолок на два пальца был покрыт черной копотью. Но
    я  не  мог  выйти  в зал, где было слишком светло, потому что тогда я не
    выполнил бы обещанного...

    Ты чего не спишь? - спросила тетя Алена из-за перегородки - Туши свет.

    Я  был  благодарен  тете  Алене за то, что она вывела меня из пещеры. Но
    тревога  за  Луш  осталась, и, отвечая тете Алене "Сейчас тушу", - я уже
    понимал,  что  мне  пригрезился  приход  женщины, хотя я был уверен, что
    если  бы тетя Алена мне не помешала, я бы нашел Луш и постарался вывести
    ее из пещеры, откуда никто еще не выходил.

    Ночью  я несколько раз снова оказывался в подземелье и снова и снова шел
    тем  же коридором, останавливаясь перед освещенным залом и кляня себя за
    то,  что  не  могу  переступить  круг  света.  Луш  я больше не видел. Я
    проснулся  рано,  разбитый  и  переполненный  все  тем же иррациональным
    беспокойством за эту женщину.

    -  Как  спал?  -  тетя  Алена вошла в комнату и стала поливать герань на
    подоконнике - Хорошие сны видел?

    Для  нее  смотрение  снов  - занятие, сходное с походом в кино. Я же сны
    вижу  редко.  И  сразу  забываю. Я вскочил с диванчика, и он взвыл всеми
    своими пружинами.

    - Пойдешь за грибами?

    - Нет, поброжу по городу.

    -  Только яиц не покупай, - засмеялась тетя Алена. - Ты еще вчерашние не
    доел.

    Через  час  я  был  на  рынке Я прошел мимо крынок с молоком и ряженкой,
    мимо  банок  с  медом,  подносов  с  крыжовником  и  красной смородиной.
    Вчерашней женщины не было. Да и не должно было быть.

    На  следующее  утро - не пропадать же добру - тетя Алена сварила мне еще
    два  яйца, в мешочек. Днем на пляже, за городским парком, я почувствовал
    жужжание  в голове и увидел, как в небе среди облаков, плывет остров, но
    смотрю  я  на  него  не снизу, как положено, а сверху. На плохо убранное
    поле,  на стоящие в круг хижины, обнесенные высоким, покосившимся тыном.
    Луш  выбежала  из  хижины,  к сухому дереву, на котором висел человек, и
    стала  мне  махать,  чтобы  я  скорее  к  ней  спускался.  Но  я  не мог
    опуститься,  потому  что  я  был  внизу,  на пляже, а остров летел среди
    облаков.  Рядом  со  мной  мальчишки играли в волейбол полосатым детским
    мячом,  а у ларька с лимонадом и мороженым кто-то уверял продавщицу, что
    обязательно  принесет  бутылку  обратно. Я смотрел сверху на удаляющийся
    остров,  и  фигурка  Луш  стала совсем маленькой, она выбежала в поле, а
    те,  кто  гнались за ней, уже готовы были выпрыгнуть из-за тына. Потом я
    заснул  и проспал, наверное, часа два, потому что, когда очнулся, солнце
    поднялось   к   зениту,   обожженная   спина  саднила,  киоск  закрылся,
    волейболисты  переплыли  на  другой берег и там играли полосатым детским
    мячом в футбол.

    По  роду своей деятельности я пытаюсь связать причины и следствия. Придя
    домой,  я  вынул  из  шкафа на кухне оставшиеся пять яиц, переложил их в
    пустую  коробку  из-под  туфель  и  перенес  к  себе  за  перегородку. Я
    поставил  коробку на шкаф, чтобы до нее не добрался кот. Я думал отвезти
    яйца  в  Москву,  показать  одному  биологу.  Они  там  ставили  опыты с
    мексиканскими  наркотиками.  Правда,  это  было давно, лет пять назад, и
    лаборатория могла сменить тему.

    Но  моя  идея  лопнула на следующий же день. Я проснулся от грохота. Кот
    свалился  со  шкафа  вместе с коробкой. По полу, сверкая под косым лучом
    утреннего  солнца,  разлилось месиво из скорлупы, белков и желтков. Кот,
    ничуть  не  обескураженный падением, крался к диванчику. Я свесил голову
    и  увидел,  что  туда  же, с намерением скрыться в темной щели, ковыляет
    пушистый,  очень  розовый  птенец,  побольше  цыпленка, с длинным тонким
    клювом и ярко-оранжевыми голенастыми ногами.

    - Стой! - крикнул я коту. Но опоздал.

    В   двух   сантиметрах   от  протянутой  руки  кот  схватил  цыпленка  и
    извернулся,  чтобы  не попасть мне в плен. На подоконнике он задержался,
    нагло  сверкнул  на  меня  дикими  зелеными  глазами  и  исчез.  Пока  я
    выпутывался  из  простыней и бежал к окну, кота и след простыл. Я стоял,
    тупо  глядя  на разбитые яйца, не лежащую на боку коробку из-под туфель.
    Вернее   всего,   кот   услыхал,   как   птенец   выбирается   на  свет,
    заинтересовался и умудрился взобраться на шкаф.

    -  Что  там  случилось? - спросила тетя Алена из-за перегородки. - С кем
    воюешь?

    - Твой кот все погубил.

    В  необычного  цыпленка  тетя не поверила. Сказала, что мне померещилось
    со  сна.  А про разбитые яйца добавила: "Не надо было из кухни выносить.
    Целее были бы"

    Мне  не  приходилось  видеть  ярко-розовых  цыплят, которые выводятся из
    яиц,  внушающих  грезы  наяву Притом существовала прекрасная незнакомка,
    присутствие которой придавало сюжету загадочность.

    Я  решил  самым тщательным образом обыскать палисадник, столь прискорбно
    уменьшившийся  со  времени  моих детских приездов сюда. Тогда он казался
    мне  обширным,  дремучим, впору заблудиться. А всего-то умещались в нем,
    да  и  то  в  тесноте,  два  куста сирени, корявая яблоня, дарившая тете
    Алене  кислые дички на повидло, да жасмин вдоль штакетника. Зато ближе к
    дому,  куда  попадал  солнечный  свет,  пышно разрослись цветы и травы -
    флоксы,  золотые  шары,  лилии  и  всякие  другие,  полуодичавшие жители
    бывших  клумб  или  грядок, порой случайные пришельцы с соседних садов и
    огородов  -  из  травы  и  полыни  поднимались  курчавые  шапки моркови,
    зонтики  укропа и даже одинокий цветущий картофельный куст. На его листе
    я и нашел клочок розового пуха.

    Принеся  пух  домой,  я  заклеил  его  в  почтовый  конверт.  Если науке
    известны такие птицы, розового пуха должно хватить.

    -  На  базар?  -  спросила проницательная тетя Алена, увидев, что я чищу
    ботинки. - Там же пыльно.

    - Погулять собрался, - сказал я.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1443 сек.