Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Сказки

Дмитрий Горчев. - Красота

Скачать Дмитрий Горчев. - Красота

Михель

     Как-то  раз  одна  женщина  взяла,  да и  полюбила Гитлера.  Причем  за
какой-то пустяк -- он букву "р" очень смешно по-немецки выговаривал.
     Женщины, они  всегда так -- сначала полюбят за  какую-нибудь чепуху,  а
потом за такую же  чепуху  и разлюбят. Да еще, когда уходить  будут, наврут,
что  их  два дня тошнило всякий  раз,  как они  у нас ночевать оставались. А
может, и не наврут.
     И вообще, если бы мы с вами хоть раз догадались, что там про нас думают
наши женщины, то давно все ушли бы в гомосексуалисты. Хорошо, что мы никогда
не догадаемся.  Потому что  дураки набитые. На свете все очень мудро на этот
счет устроено.

     А Гитлер в  то время еще и Гитлером-то не был. Он  был простой художник
Шиккльгрубер  из   Мюнхена.  И  рисовал  он  картины   гораздо   лучше,  чем
какой-нибудь  Малевич  или Шагал, но почему-то никто не хотел их покупать. У
тех всякую дрянь прямо из рук рвали, а у Шиккльгрубера  уже вся каморка  под
лестницей была завалена картинами, одна лучше  другой. Особенно ему  удалась
та, на которой был  изображен очаг с дымящейся похлебкой. Вроде  и кубизм, а
все как настоящее, даже лучше.
     Впрочем, куда-то меня не туда занесло.

     Гитлеру потом уже  умные люди, конечно, объяснили,  почему у  Шагала  с
Малевичем и у прочих Рабиновичей дела хорошо идут, но тогда он еще ничего не
понимал  и все старался кубики поаккуратней рисовать. Так уж немцы устроены.
У  них, если жизнь не ладится, они  тут же  возьмут мочалку  и  линейку, все
отскоблят, подровняют, пива выпьют -- любо-дорого смотреть.

     Впрочем, мы что-то отвлеклись от  женщины,  которая полюбила  художника
Шиккльгрубера.

     Звали  ее  Эльзой. Она  работала  почтальоном  в ячейке  социалистов  и
бесплатно раздавала газеты  кому  попало, потому что  их  и за два  пфеннига
никто бы не купил, даже когда коробка спичек миллион марок стоила.
     Художник Шиккльгрубер у нее всегда охотно брал газеты, потому что Эльза
на самом деле ему  очень нравилась, и  каждый  день в три часа он поджидал у
дверей   своей   каморки  ее  велосипед,  и   они   долго  расшаркивались  и
раскланивались, по сто  раз говорили "натюрлих" и "ауф видерзеен". Потом она
уезжала,  а  ему было  удивительно, что такая  красивая женщина  работает  у
каких-то неопрятных социалистов.

     А  однажды он не  вышел  ее встретить,  потому что простыл и  лежал под
своим выходным и единственным пальто, стуча зубами.  И  представляете, Эльза
сама  зашла  поинтересоваться,  не  случилось   ли   чего   с  милым  херром
Шиккльгрубером, и он  чуть не  расплакался  от  жалости  к себе,  потому что
да-да, конечно  же, херру  Шиккльгруберу  полный  капут. Нет на  свете более
несчастного и  жалкого  существа,  чем  здоровый  в целом мужчина,  внезапно
подхвативший насморк или порезавший пальчик.
     Эльза  напоила его  каким-то фальшивым  немецким  бульоном и  пообещала
зайти вечером, проведать. И Шиккльгрубер трясся до самого ее прихода, теперь
уже от страха,  что  выздоровеет и ей не  придется  подтыкать  ему одеяло  и
щупать бугристый лоб.

     Художник Шиккльгрубер  не  пользовался  успехом у женщин.  Даже  потом,
когда он  уже стал Гитлером, стригся у  лучших парикмахеров и  шил костюмы у
самых модных немецких портных, он и тогда  выглядел не так чтобы потрясающе.
К тому времени, правда, в него уже были влюблены все немецкие женщины, но по
каким-то другим, тоже мне непонятным, причинам.
     И  все  же Эльза  пришла к нему  вечером.  Чудес  не  бывает --  она не
осталась  ночевать. Она осталась ночевать только  через неделю.  И  художник
Шиккльгрубер, который  раньше  имел  дело только с  пунктуальными  немецкими
проститутками,  вдруг  узнал,  что  с  женщинами  бывает  не только  быстро,
аккуратно и гигиенически безупречно. Впрочем, это не наше с вами дело.
     Эльза как-то так  расставила его  картины,  что они  перестали отнимать
надежду  у всех  сюда  входящих,  натащила  каких-то  странных  предметов  и
разместила  в  единственно  возможных местах, из  которых они сообщали  о ее
здесь присутствии. Во всех укромных углах,  которые  первым делом  проверяет
любая  женщина, были разложены  шпильки. Она  заняла художнику Шиккльгруберу
немного денег, и на них были куплены первые в его жизни пристойные костюм  и
ботинки. Теперь можно было входить в кинематограф раньше, чем  погасят свет,
а самое  главное, Шиккльгрубера,  наконец,  приняли  в  какую-то  контору на
службу.
     В общем,  все у него  наладилось. Эльза  была незаметно для посторонних
беременна, и вопрос  женитьбы  был давно решен,  нужно было только подкопить
немного денег. Плохо только, что Эльзу все больше загружали работой в ячейке
социалистов, и она приходила вечерами уставшая и неразговорчивая. Иногда она
молчала несколько дней подряд,  обидевшись на какой-нибудь  пустяк,  который
сама же и выдумывала. Ну, да что взять с беременной женщины?
     Потом у  нее вдруг  объявилась какая-то подозрительная больная тетка, и
Эльза стала  приходить  все реже и реже. А потом совсем  исчезла. И даже тех
вещей, без которых  жить не могла -- каких-то щипчиков, пилочек, баночек, не
пришла забрать.
     Художник   Шиккльгрубер   пытался   навести  о  ней  справки  в  партии
социалистов,  но  там  ему  наотрез  отказали.  Конспирация  у   них.  Какая
конспирация? Кому они нужны, эти социалисты?
     Он  зачастил  в пивную. Напившись, он  орал  про превосходство немецкой
нации.  Посетители одобрительно поддакивали и иногда покупали ему  еще пива.
Все-таки превосходство -- это приятно, чего уж там.
     Возвращаясь из пивной, он  дышал себе в ладонь, проверяя, не слишком ли
от него  разит, и всякий раз  надеялся увидеть свет в  своей каморке, потому
что у Эльзы навсегда остался первый и единственный в его жизни второй ключ.

     А  однажды, уже весной,  Шиккльгрубер  вдруг  встретил ее  на улице. Он
свернул  за  угол и тут же увидел возмутительно  хорошо одетую Эльзу. Он так
долго  и тщательно готовился  к этой встрече, что  совершенно растерялся.  У
него было столько планов на этот случай, один лучше другого, что он никак не
мог  выбрать.  И  вот  она  уже  прошла  мимо,  и  безразлично  кивнуть  или
убийственно усмехнуться было уже поздно. Тогда он остановился  и, трясясь от
злобы, закричал ей в спину: "Где мой ребенок? Сука!"
     Она  обернулась, посмотрела  на  него  так, как  умеют смотреть  на нас
только те женщины, которые с нами когда-то спали, села в  автомобиль "Хорьх"
и  захлопнула дверь. Шиккльгрубер начал  дергать ручку,  но  шофер с хамским
почтением,  которым  в  совершенстве  владеют  только  негры,  отвел  его  в
сторонку, сел за руль, и автомобиль уехал.

     Здесь  мы и расстанемся с художником Шиккльгрубером.  Здесь  он и сам с
собой расстанется.

     Он стоит на немецкой улице, смотрит вслед  автомобилю, и прохожие, не в
пример  нашим,  его аккуратно обходят.  Новые брюки  уже  отвисли на заду  и
коленях,  у ботинок смешно задрались носы,  и сейчас он действительно  очень
похож  на  своего  любимого комика  Чарли  Чаплина, для полного  сходства не
хватает только дурацких усиков под носом.  Через  несколько лет Чарли Чаплин
снимет жалкую  и несмешную  комедию,  но она  будет  уже  не  про  художника
Шиккльгрубера, а  про того человека, к которому  Эльза должна была приползти
на коленях.

     Но  Эльза  к нему  никогда не вернулась.  После скандального развода  с
сосисочным магнатом,  ее, вышвырнутую вместе с сыном на улицу,  вызвали  для
выдачи  нового  задания  в Москву,  а  оттуда  она  отправилась  прямиком  в
Акмолинский  лагерь для жен врагов народа. Это  было несправедливо, конечно.
Она ведь никогда не была женой Гитлера.
     Умные  люди посоветовали ей написать письмо Сталину, и действительно --
в  тридцать восьмом  году  дело отправили на  дорасследование, а  через  две
недели ее уже расстреляли.
     Немецкая разведка работала тогда не в пример хуже нашей, и Гитлер узнал
про расстрел Эльзы только через три года, за два дня  до того,  как Германия
вероломно нарушила пакт о ненападении.
     Про ее сына  Михеля никто не знал, что  его папа -- Гитлер, поэтому его
просто  отдали в какой-то детдом подальше от Москвы, где-то на  Ставрополье.
Когда началась война, немцы, которые тоже  ничего не знали про сына Гитлера,
этот  детдом разбомбили,  а разбежавшихся детей приютили местные колхозники.
Михеля, которого все, конечно  же, звали Мишей, взял  к себе середняк Сергей
Фомич...

     "А-а!!! -- закричит тут какой-нибудь не в меру  догадливый читатель. --
Сейчас  нам будут врать, что отец перестройки Михаил  Сергеевич Горбачев был
сыном Гитлера".
     Да нет. Ничего такого я вам врать не буду.

     Дядя Миша работал  у нас,  в  общежитии  института  иностранных языков,
вахтером. У него было недержание, и он носил в штанах баночку, которая, судя
по  всему,  частенько проливалась.  Почему-то  он  питал ко  мне  симпатию и
делился драгоценной житейской мудростью, типа "делай людям добро -- они тебе
сделают говно".  Я поддакивал и задавал вопросы,  пока за спиной  дяди  Миши
подозрительные личности протаскивали через вахту сумки с портвейном.
     Через несколько лет кривая жизнь опять занесла меня в родное общежитие.
Я  пытался  навести  справки  про дядю Мишу, но все его давно забыли. Кто-то
неуверенно сказал, что он умер. А может, просто уволился.

     Вот и все.

     1998






 
 
Страница сгенерировалась за 0.1022 сек.