Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Детективы

Фридрих Дюрренматт - Судья и палач

Скачать Фридрих Дюрренматт - Судья и палач

* * *

Лутц только успел просмотреть список, оставленный ему национальным
советником, и, стоная при виде этих знаменитых имен, убрать его - в какое
злосчастное дело я тут впутался, подумал он, - как вошел Берлах, разумеется
не постучав. Старик сказал, что ему нужно официальное правомочие для визита
к Гастману в Ламбуэн, но Лутц велел ему приходить после обеда. Теперь пора
отправляться на похороны, сказал он, и встал.

Берлах не стал возражать и покинул кабинет вместе с Лутцем, которому
обещание оставить Гастмана в покое стало казаться все более необдуманным и
который опасался резкого протеста со стороны Берлаха.

Они стояли на улице не разговаривая, оба в черных пальто с поднятыми
воротниками. Шел дождь, но они не стали раскрывать зонтов ради нескольких
шагов до машины. Машину вел Блаттер. Теперь дождь полил как из ведра, косо
ударяя в стекла. Каждый сидел неподвижно в своем углу. Сейчас я должен ему
сказать, подумал Лутц и взглянул на спокойный профиль Берлаха, который, как
он это часто делал, приложил руку к желудку.

- У вас боли? - спросил Лутц.

- Всегда,-ответил Берлах.

Они опять замолчали, и Лутц подумал: я скажу ему после обеда. Блаттер ехал
медленно. Все скрылось за белой завесой, такой лил дождь. Трамваи,
автомобили плавали где-то в этих огромных падающих морях. Лутц не знал, где
они находятся, струящаяся по стеклам вода не позволяла ничего разглядеть. В
машине становилось все темней. Лутц закурил сигарету, выпустил струю дыма и
решил, что по делу Гастмана он не пустится со стариком ни в какие
объяснения, и сказал:

- Газеты напечатают сообщения об убийстве, его нельзя больше скрывать.

- Это теперь уже и не имеет смысла, - ответил Берлах, - мы ведь напали на
след. Лутц погасил сигарету.

- Это никогда не имело смысла.

Берлах молчал, а Лутц, который охотно поспорил бы, стал всматриваться в
окно. Дождь немного утих. Они уже ехали по аллее. Шлоссгальденское кладбище
виднелось за дымящимися деревьями - серая, залитая дождем каменная стена.
Блаттер въехал во двор и остановился. Они вылезли из машины, раскрыли зонты
и зашагали вдоль могильных рядов. Искать им пришлось недолго. Надгробные
камни и кресты остались позади, казалось, они вступили на строительную
площадку. Земля была испещрена свежевырытыми могилами, покрытыми досками.
Влага мокрой травы проникала в ботинки, на которые налипали комья глины. В
середине этой площадки, между еще не заселенными могилами, на дне которых
дождь собирался грязными лужами, между временными деревянными крестами и
земляными холмиками, густо засыпанными быстро гниющими цветами и венками,
стояли вокруг могилы люди. Гроб еще не был опущен, пастор читал библию,
рядом с ним, держа над собой и пастором зонт, стоял могильщик в смешном
фракоподобном рабочем костюме, от холода переступая с ноги на ногу. Берлах
и Лутц остановились возле могилы. Старик услышал плач. Плакала фрау Шенлер,
бесформенная и толстая под этим беспрерывным дождем, рядом с ней стоял
Чанц, без зонтика, с поднятым воротником плаща и болтающимся поясом, в
твердой черной шляпе. Рядом с ним девушка, бледная, без шляпы, со светлыми
волосами, ниспадавшими мокрыми прядями. "Анна", - невольно подумал Берлах.
Чанц поклонился, Лутц кивнул, комиссар не повел бровью. Он смотрел на
остальных, стоявших вокруг могилы, - сплошь полицейские, все в штатском,
все в одинаковых плащах, в одинаковых твердых черных шляпах, зонты, как
сабли, в руках, - фантастические стражи, возникшие из неизвестности,
нереальные в своей телесности. А позади них убывающими рядами выстроились
городские музыканты, собранные в спешке, в черно-красных униформах,
отчаянно старавшиеся укрыть свои медные инструменты под плащами. Так все
они стояли вокруг гроба, стоявшего здесь, этого ящика из дерева, без венка,
без цветов, и все же единственно сухого места, защищенного в этом
беспрерывном дожде, падающем с однообразным плеском, все сильней, все
бесконечней. Пастор давно уже кончил чтение. Никто не замечал этого. Только
дождь был здесь, только дождь был слышен. Пастор кашлянул. Раз. Потом
несколько раз. Завыли басы, тромбоны, валторны, корнеты, фаготы, гордо и
торжественно, желтые вспышки в потоках дождя; но потом сникли и они,
развеялись, исчезли. Все попрятались под зонтами, под плащами. Дождь лил
все сильней. Ноги вязли в грязи, вода ручьями лилась в открытую могилу.
Лутц поклонился и вышел вперед. Он посмотрел на мокрый гроб и еще раз
поклонился.

- Господа,- донесся его голос откуда-то из-за дождя, почти не слышный
сквозь водную пелену. - Господа, нашего товарища Шмида нет больше среди нас.

Его прервало дикое, разнузданное пение:

- Черт бродит кругом, черт бродит кругом, перебьет он всех вас кнутом!

Два человека в черных фраках, качаясь, брели по кладбищу. Без зонтов и
пальто, они полностью были отданы во власть дождя. Одежда прилипла к их
телу. На голове у каждого был цилиндр, с которого вода стекала на лицо. Они
несли огромный зеленый лавровый венок, лента его волочилась по земле. Это
были два огромных грубых парня, мясники во фраках, совершенно пьяные, все
время готовые упасть, но поскольку они спотыкались вразнобой, то им
удавалось удерживаться за лавровый венок, качающийся между ними, как
корабль в бурю. Они затянули новую песню:

У мельничихи мать померла,

а мельничиха жива, жива.

Мельничиха батрака перенесла,

а мельничиха жива, жива.

Они наскочили на траурное сборище, врезались в него между фрау Шенлер и
Чанцем, не встретив никаких помех, ибо все словно окаменели, и вот они,
качаясь, побрели дальше по мокрой траве, поддерживая и обхватывая друг
друга, падая на могилы, опрокидывая кресты. Их голоса поглотил дождь, и
снова наступила тишина.

Все проходит, все исчезает! - донеслось еще раз издалека. Остался лишь
венок, брошенный на гроб, и грязная лента с расплывающейся черной надписью:
"Нашему дорогому доктору Прантлю". Но как только люди, стоящие вокруг
гроба, опомнились и вознамерились возмутиться этим происшествием и
городской оркестр, дабы восстановить торжественность, отчаянно задул в свои
трубы, дождь обратился в такую бурю, так захлестал по деревьям, что все
ринулись прочь от могилы, у которой остались одни могильщики, черные
чучела, в завывании ветра, в грохоте низвергающихся водяных потоков
пытавшиеся опустить, наконец, гроб в могилу.

* * *

Когда Берлах с Лутцем снова сидели в машине и Блаттер, обгоняя бегущих
полицейских и музыкантов, въехал в аллею, доктор, наконец, дал волю своему
раздражению.

- Этот Гастман просто возмутителен! - воскликнул он.

- Я не понимаю, - ответил старик.

- Шмид бывал в доме Гастмана под фамилией Прантль.

- В таком случае это предостережение,-ответил Берлах, но ни о чем не стал
спрашивать. Они ехали в сторону Муристальдена, где жил. Лутц. Собственно,
сейчас самый подходящий момент поговорить со стариком о Гастмане и о том,
что его следует оставить в покое, подумал Лутц, но продолжал молчать. В
Бургэрнциле он вышел, Берлах остался один.

- Отвезти вас в город, господин комиссар? - спросил полицейский, сидевший у
руля.

- Нет, отвези меня домой, Блаттер.

Теперь Блаттер поехал быстрей. Дождь немного утих, и вдруг у самого
Муристальдена Берлаха ослепил яркий свет: солнце прорвалось сквозь тучи,
опять скрылось, снова показалось в вихревой игре тумана и громоздящихся
облаков - чудовищ, несшихся с запада, скапливавшихся у гор, бросающих
причудливые тени на город, лежащий у реки, безвольное тело, распростертое
между холмами и лесами. Усталая рука Берлаха скользнула по мокрому пальто,
щелки его глаз блестели, он жадно впитывал в себя эту картину: земля была
прекрасна. Блаттер остановился. Берлах поблагодарил его и вышел из
служебной машины. Дождь перестал, был только ветер, мокрый, холодный ветер.
Старик стоял, ожидая, пока Блаттер повернет большую тяжелую машину, еще раз
приветствовал его на прощание. Он подошел к Ааре. Она вздулась
грязно-коричневой водой; на волнах качались старая ржавая коляска, ветки,
маленькая елка, за ней подпрыгивал бумажный кораблик. Берлах долго смотрел
на реку, он любил ее. Потом он через сад направился к дому.

Прежде чем войти в холл, Берлах переменил обувь. На пороге он остановился.
За письменным столом сидел человек и листал папку Шмида. Правой рукой он
играл турецким кинжалом Берлаха.

- Значит, это ты, - сказал старик.

- Да, я, - ответил тот.

Берлах прикрыл дверь и сел в свое кресло напротив письменного стола. Он
молча смотрел на человека, спокойно продолжавшего листать папку Шмида,
человека с почти крестьянским обликом, спокойным и замкнутым, с глубоко
сидящими глазами на костлявом, но круглом лице, с короткими волосами.

- Ты именуешь себя теперь Гастманом, - произнес, наконец, старик.

Человек вытащил трубку, набил ее, не спуская с Берлаха глаз, закурил и
ответил, постучав пальцем по папке Шмида:

- Это тебе уже с некоторых пор хорошо известно. Ты натравил на меня парня,
эти данные у него от тебя.

Он закрыл папку. Берлах посмотрел на письменный стол, на котором лежал его
револьвер, рукояткой в его сторону, - стоило только протянуть руку; он
сказал:

- Я никогда не перестану преследовать тебя. Однажды мне удастся доказать
твои преступления.

- Ты должен торопиться, Берлах, - ответил тот. - У тебя осталось мало
времени. Врачи дают тебе еще год жизни, если тебе сейчас сделать операцию.

- Ты прав,- сказал старик.- Один год. Но я не могу сейчас лечь на операцию,
я должен накрыть тебя. Это моя последняя возможность.

- Последняя, - подтвердил тот, и они замолчали, молчали долго, сидели и
молчали.

- Более сорока лет прошло, - заговорил он снова, - с тех пор как мы с тобой
впервые встретились в каком-то полуразрушенном еврейском кабачке у Босфора.
Луна, как бесформенный желтый кусок швейцарского сыра, висела среди облаков
и светила сквозь сгнившие балки на нас, это я еще отлично помню. Ты,
Берлах, был тогда молодым полицейским специалистом из Швейцарии на турецкой
службе, тебя призвали, чтоб провести какие-то реформы, а я - я был уже
повидавшим виды авантюристом, каким остался до сих пор, жадно стремившимся
вкусить свою неповторимую жизнь на этой столь же неповторимой и
таинственной планете. Мы полюбили друг друга с первого взгляда, сидя среди
евреев в лапсердаках и грязных греков. Но когда эта проклятая водка,
которую мы пили тогда, этот перебродивший сок бог весть каких фиников, это
огненное порождение чужеземных нив под Одессой, которое мы опрокидывали в
себя, затуманило нам головы и глаза наши, как горящие угли, засверкали в
турецкой ночи, наш разговор стал горячим. О, я люблю вспоминать этот час,
определивший твою и мою жизнь!

Он засмеялся.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0626 сек.