Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Пер Лагерквист - В мире гость

Скачать Пер Лагерквист - В мире гость

      * * *
     Дети с  шумом носились  по  парку. Парк был такой  большой, что казался
ухоженным лесом. В одном  уголке, правда, деревья  разрослись  как попало  и
разбушевалась трава. Тут  они больше всего любили  играть. А  так бегали где
придется.  В  боярышнике,  обросшем  холм  ближе  к  вокзалу,  в заброшенной
беседке,  где  кучей. громоздились  консервные банки и осколки стекла, возле
муравейника  неподалеку,  где  трава доходила  до колен,  как  будто муравьи
холили ее, чтоб спрятать свой дом от  чужих  глаз. И там, где буйная  сирень
обросла  всю   долгую,  примыкавшую  к  парку   улицу.   Они   играли,   они
прогуливались, гонялись  друг за дружкой,  а  то,  затаясь,  слушали  птичий
гомон. День  был неслыханно ясный и  яркий. Облака  привольно  раскинулись в
небе, и солнце беспрепятственно ласкало траву. Все удавалось и ладилось.
     В дневные часы  парк целиком  оставлялся им.  Старик разгребал граблями
дорожку, но далеко, почти неслышно, да к тому же  они его прекрасно знали  и
не боялись.
     А что, если  поискать в  сирени "счастье"? Одна девочка всегда нападала
на счастье. Стоило ей нагнуться к кусту, перебирая гроздья, как  тотчас же в
глаза ей кидалось множество счастливых  цветков. Ее звали Сигне, и о ней еще
пойдет речь  дальше. Найдя особенно большое "счастье",  она  даже смущалась,
отчего  всегда именно ей  такое везенье. "Ой", -- говорила она, еще не зная,
как  идут  дела  у  остальных.  А потом  хлопала в  ладоши  и  съедала  свое
"счастье", потому что иначе оно ни за что не сбудется.
     Ну  а потом началась настоящая  игра. Старшие мальчики хлопали  одну из
девочек по спине и бросались за деревья. Это были пятнашки, или салочки. Они
носились  под  каштанами  и  кленами,  среди  кустов  бузины,  где  землю не
взрыхляли, и потому  можно  было сколько угодно ее топтать. Они в  мгновенье
ока обегали весь парк; потные,  запыхавшиеся, на бегу хватались  за  ветку и
бежали  дальше;  девочки  быстрей уставали, чаще "водили", но,  отдышавшись,
тотчас же припускали снова.
     Вот неожиданно всей гурьбой они выбежали  к площадке  кафе. И, с трудом
переводя  дух, замерли на подводящих  к  ней тропках, забыв  об игре. Просто
удивительно, до  чего же переменилось днем это место. Столики стояли пустые,
заляпанные, противно пахли подсыхающим  на  солнце пивом  и пуншем, под ними
валялись спички и жеваные окурки, рядом кого-то вырвало. Эстрада заброшенно,
покинуто  зияла скелетами  пюпитров  в  углу  и обвисшими клочьями звездного
неба. Ни радости, ни праздника. Нет, днем тут совсем не интересно.
     Они вернулись к прерванной игре, "салочка" гнал  перед собой остальных,
как стадо  испуганных овец,  забивавшихся  в  кусты;  из-за стволов  неслись
отчаянные девчачьи взвизги.  И опять они разбежались по  всему саду, горланя
на солнцепеке.
     Но самый маленький, Андерс, не побежал за  всеми. Да он  и не умел  так
быстро бегать. Он остался возле садового  кафе,  не в силах оторвать глаз от
этой картины запустенья. На  том  самом  месте,  где вечерами так неописуемо
красиво, --  и вдруг такая грязь и тоска.  Непонятно.  Он-то верил, что  все
взаправдашнее -- и  небо в блестящих  звездах, и музыканты, непонятные,  как
ангелы,  и музыка, такая  замечательная, что в нее даже  страшно вслушаться.
Все это еще стояло  в  памяти. И  вдруг ничего не осталось,  и ничего узнать
нельзя. Как же так все исчезает, и остаются только тоска и пустота?
     Ему стало  страшно  и  грустно, даже  трудно дышать.  И почему он вдруг
замерз, ведь солнце печет вовсю?
     Потерянно глядя в  землю,  он  зашагал  прочь. Крики братьев  и  сестер
неслись со всех сторон, но ему не хотелось к ним. Он брел один, не зная, что
с собою делать. Потом он сел прямо на широкую, пересекавшую сад дорожку, она
была плотно усыпана гравием,  а на другие гравия, видно,  не хватило, из-под
него  сквозила черная земля.  Одну ногу он  засыпал песком, утрамбовал песок
руками, а  когда поднял ногу,  на дорожке получился  целый  погреб, в  таком
погребе можно держать картошку или  еще что-нибудь, что надо  долго хранить.
Он сделал  еще  несколько  погребов,  работа шла быстро,  он очень старался.
Потом он уселся поудобней и стал копать  настоящую большую яму. Разгребал ее
пальцами,  глубже, глубже, песок стал тонкий  и  мокрый, а яма -- узкой, так
что  пальцы в ней уже почти не помещались.  Работа так поглотила его, что он
не слышал и не видел,  как к  нему приблизился хозяин кафе, до тех пор, пока
тень от круглого брюшка не упала на ямку. Хозяин кафе был  добрый старик, но
дети относились к нему с  чрезвычайной робостью, полагая, что  все вокруг --
его владенья; на  самом  же  деле владенья его были невелики, потому что  он
всего-навсего арендовал парк  на  десять лет, и просто срок не вышел покуда.
Он покачал головой и поиграл часовой цепочкой, широкой дугой лежавшей на его
жилете.
     -- Этого делать нельзя, -- сказал он. И помягче добавил:
     --  Когда  маленькие  дети  копают ямы,  значит, кто-нибудь у них  дома
умрет.
     Другим бы детям он просто и напрямик запретил, но этому, совсем малышу,
надо было дать какое-то объяснение.
     Андерс  поднялся, бледный от  ужаса.  С застывшим лицом он не отрываясь
смотрел на яму, потом бросился на колени и принялся ее засыпать.
     Старику  поведение мальчика  показалось странным,  он вынул из  кармана
кулек  карамелек, он любил детей и обычно  носил с собой что-нибудь сладкое,
конфета -- это  все-таки  конфета. Андерс дрожащей рукой взял протянутую ему
большую липкую карамельку. Но, поклонившись в знак благодарности, он  тут же
пустился бежать по траве, задевая за кусты, к дому.
     Кто же умрет? Кто  умрет? Неужели мама?  Или  он  сам? Нет,  сам он еще
маленький, он пока еще не умрет. А мама такая бледная и часто жалуется,  что
устала. Из официанток никто не умрет, они все такие здоровые и сильные. Нет,
конечно, это мама. Ой, неужели мама!
     Он бросился в траву, вскочил, побежал снова.
     Ох, да  это  же папа! Это папа! Он переводит поезда с пути на путь! Его
задавит! Конечно, это папа! Теперь понятно!
     Он побежал  к  своим. Оставаться  одному ему стало невмоготу. Но  их не
было слышно. А, ну да, они  там, у боярышника. Он взобрался вверх  по холму,
бледный и запыхавшийся, упал прямо в объятья к Сигне.
     Остальные почти  ничего  не заметили, только, что он бежал со всех ног.
Сигне сразу взяла его на руки.
     -- Что это с тобой? -- пытала она.
     Он не мог слова  выговорить.  Он уже  заметил, что кое  о  чем говорить
нельзя, все равно не получится, лучше уж терпеть и молчать. И он молча жался
к Сигне.
     Остальные  тем временем, повиснув на заборе,  смотрели на станцию.  Там
был отвесный спуск, там взорвали холм, чтоб провести колею.
     -- Ой, -- крикнул Хельге, старший. -- Вон папа!
     И все его увидели  -- он стоял на подножке паровоза, крепко держался за
поручень одной рукой, а  другой  им  махал. Сигне  как  можно  выше  подняла
Андерса. Вот отец спрыгнул с подножки и полез под буфера, не дожидаясь, пока
остановится поезд. Андерс замер. Вот отца не видно,  его уже долго не видно.
Сигне  стало  больно,  так  крепко  вцепились  руки  Андерса  в  ее шею.  Но
наконец-то  отец появился, дал  сигнал машинисту, и состав пошел на запасный
путь.
     Сестра спустила Андерса наземь. Его била дрожь.
     -- Правильно, -- сказал самый старший, все еще  сидя на заборе,  -- там
они и  будут стоять, пока Юханссон не погрузит их досками. Ну а теперь куда?
-- и он соскочил вниз.
     И все стали хором, наперебой, решать, куда теперь идти.
     -- Мне  надо домой, маме  немножко  помочь,  -- сказала Сигне. И  взяла
Андерса за руку, чтоб повести с собой.
     И они  пошли вдвоем  прочь  от остальных. По траве,  мимо  поляны, куда
громом доносилось уханье паровоза. Откуда ни  возьмись им навстречу  попался
запыхавшийся толстяк в жилете, со стаканом в руке.
     -- У  черт, ну и погодка, -- сказал он, --  добрый день, детки. Они шли
молча.  Сигне чувствовала, как еще дрожит его рука, но не знала, отчего. Так
они прошли под деревьями, дошли до садовой калитки.
     Тут сестра остановилась.
     --  Андерс,  на  тебе  счастье, -- сказала она.  И вытащила  цветок  из
кармана  фартука. Он смялся,  облип крошками, но  она на него подула,  и  он
расправился и отряхнулся.
     -- Как же, это ведь твое, -- сказал он.
     -- Ой, ну что ты! Да бери, бери. Я столько их нахожу. Он сунул цветок в
рот и затих, добросовестно жуя Сигнино "счастье".





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0489 сек.