Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Пер Лагерквист - В мире гость

Скачать Пер Лагерквист - В мире гость

      * * *
     Бабушка  прожила  еще год. Летом она помогала косить, помогала немного,
когда жали рожь, а потом слегла. Они часто к ней заезжали, ненадолго, только
взглянуть, как она, поздороваться. Андерс не ездил Он  ссылался то  на одно,
то  на другое, и его почти всегда  оставляли дома.  Иногда он все же  ездил.
Когда подходили ко двору, он бледнел. Когда входили к бабушке, он через силу
протягивал ей руку. Смотреть  на нее он не  мог, во  всяком  случае,  не мог
смотреть ей в глаза.  Остальные держались как  обычно, вели  себя так, будто
ничего не случилось, только старались быть с ней предупредительней. Для него
же она  уже преобразилась,  уже как  умерла. Иногда  она внимательно на него
глядела.  Уж верно  думала, что  он,  оказывается, не  так-то  сильно к  ней
привязан.
     При  первой же  возможности он выскальзывал за дверь.  И топтал садовые
тропки. Цветы  не пахли, не пах ни один из бабушкиных  цветов. Он брел вдоль
кустов смородины  и  вспоминал, как он  укрывался в них от солнцепека, а она
выходила  на крыльцо. Заглядывал  в шалаш,  где она, бывало, лущила горох --
как там теперь темно и пусто...  Все  переменилось, все стало другое. Солнце
светило, как всегда светит. Но все тут меченое. Ненастоящее.
     Он  перебирался через  кусты боярышника  и  смотрел вокруг.  Все  пусто
Широко разбросались пашни,  загоны, опоясанные частоколами. Но  все пусто. А
по сырым лугам будто рукой кто провел и все стер, ничего не оставил. Все тут
меченое. Ненастоящее.
     Кто-нибудь выходил, звал его. Он прятался за живой изгородью.
     Потом он пробирался на  скотный, в щелку глядел  на пустые стойла,  там
она доила коров. Сладко и тепло пахло молоком зимой, как войдешь с мороза...
Подсунув ведро корове под вымя, она из-за пенья  струи не слышала,  когда он
входил...
     Обойдя скотный, он  выходил  на  выгон,  обросший по  краям  рябиной  и
можжевеловыми  кустами.  Обходил вокруг  двора  и  засматривал  в  окно  той
комнаты, где сидела она вместе со всеми.
     Потом наступала пора ехать.  Он входил и  прощался с нею, как все.  Она
опять  внимательно глядела на него. Уж верно думала, что он любит ее меньше,
чем другие.
     Всякий раз это было такое мученье.
     Особенно один  день  ему  запомнился.  Как-то  летом он  поехал  туда с
матерью.  Когда еще  шли  по дороге, они увидели ее,  она копала на  огороде
картошку.  Немного, только в миску, к обеду. Она стояла  на  коленях, потому
что  не  могла  нагибаться,  мешала  боль. Накопав  полную миску, она хотела
подняться и не смогла, они с матерью бросились ей на помощь. Она сначала все
шаталась,  все клонилась, вот-вот снова упадет, и  глаза  у нее остекленели,
как будто ничего не видели. Он весь затрясся, сам чуть не упал, ему было так
трудно ее удерживать. А мать отряхнула С нее комья земли и ввела в дом.
     И  тогда-то  он  бросился  прочь,  выбежал  на  крыльцо,   расплакался.
Единственный раз, когда он мог выплакаться.
     Какая-то  жестокость  была   в   этом   ужасе  перед  смертью.  И   все
перекрывалось ужасом. Он даже не испытывал к бабушке жалости. Каждый день, с
утра до вечера, он  неотступно видел ее перед собой. Но думал он не о ней, а
только  о том, что ей предстоит. О том, как это страшно  -- человек еще жив,
но  умирает, скоро умрет.  А о ней самой  как  будто даже забывалось. Ее  он
вспоминал всегда прежней, еще живой, еще не обреченной. Теперь ее будто и не
было, она где-то далеко. Можно только вспоминать.
     Какая-то жестокость была в этой безумной приверженности жизни -- что-то
неестественное, нежизненное.
     Зимой,  когда уже слегла,  бабушка стала медленно таять. Она постепенно
от них отдалялась, уходила, уже плохо их  видела и не  все понимала, когда с
ней  заговаривали. Она  уже не понимала, как идет  хозяйство,  иногда  вдруг
принималась расспрашивать, разузнавать, а когда ей отвечали, как  будто и не
слышала.  Как-то вечером  вдруг спросила, в  какой  ее комнате положили.  Ей
ответили, что в маленькой, а она удивилась, ей показалось, что комната такая
большая.
     Обо всем этом было написано  в записках,  сопровождавших молоко. Каждое
утро  приходило несколько строчек с  хутора. Зима стала  холодная  и  бумага
намерзала, мать долго дышала на нее, прежде чем развернуть.
     Мать  все чаще туда  ездила,  а потом осталась. Вместе с  дедушкой  они
ходили за умирающей. Он  садился у окна и читал библию. Она кормила больную,
бесшумно  выходила   за  дверь,  снова  входила,  склонялась   над  больной,
вслушивалась в ее  шепот.  Дедушка уже не мог его расслышать. А она шептала,
что хочет послушать, как он  читает. И  он тотчас садился  у окна с библией.
Снег намело  к  окнам  сугробами, а  кое-где осталась голая  земля, и  много
деревьев в саду в эту зиму побило морозом.
     Потом  все дети  поехали  к  ней прощаться, но она не узнала их.  Через
несколько дней мать прислала с молоком записку, что все кончено.
     Андерс  почувствовал почти облегченье. Братья и сестры весь день только
и  говорили, что о  бабушке, какая  она была --  особенно  давным-давно, что
говорила,  в какую рань вставала по  утрам, как растила  цветы, какие  у нее
были  пионы, о  том, как еще девочкой она заблудилась в  лесу, -- обо  всем.
Андерс  жадно  слушал,  говорил сам. О,  он  тоже помнил, чего  только он не
помнил! Он рассказывал, вспоминал, и, где бы ни шел разговор о бабушке -- он
был тут как тут. Щеки у него горели, глаза сияли...
     Она ведь как будто снова ожила!
     Мама вернулась домой кое-что сшить, собрать детей к похоронам Девочкам,
обоим мальчикам  -- всем  хватало  работы. Андерсу было конфирмоваться в тот
год, ему сшили все черное раньше, чем сверстникам. Никогда еще он не ходил в
черном. Шутка  ли --  все смотрели на  него, на траурный креп на шапке. А уж
когда выходили семьей, вместе  с мамой, с  ног до головы в черном  -- на них
оглядывались  и кланялись  с ними  как-то  особенно. Андерсу делалось  очень
неловко: будто он не такой,  как люди. В воскресенье поднялись рано, поехали
на похороны.  Снег у калитки устлали еловыми ветками. Сады дрогли на холоде,
но в  доме было тепло. Кое-кто  уже пришел, больше  старики, гревшие  руки у
открытой печи,  где потрескивали еловые дрова, плюясь  искрами  на  пол. Пол
вымыли,  и все осторожно ступали по  половикам, здоровались шепотом, мяли  в
руках носовые платки. Когда приехали  из города близкие, мать, отец, дети --
в комнатах  сделалось совсем тихо. Старики подолгу  задерживали  в руках  их
руки.  Почти  не  разговаривали.  Посреди  комнаты  стал  рыжебородый малый,
недавно обосновавшийся в этих краях, так тот говорил громко.
     Приходили,  приходили. К  скотному  подкатывали  сани, и в дом заходили
закутанные в  шали женщины. Все шли и  шли,  больше старые.  У кого  не было
саней, ковыляли по дорожкам. У самих хозяев тоже коней не было, их заняли на
похороны. Входили, входили  рослые тощие  крестьянки,  беззубые, сутулые,  в
пропахших нафталином черных платьях, и мужики с соседних дворов в мешковатых
черных парах. Набился полный дом, даже и на чердаке, расчистив пол от лука и
яблок, толпился народ, и внизу отдавались шаги.
     Наконец  отворили двери в боковой покойчик, и по всему дому как ледяным
ветром подуло.  Все пошли туда. Пахло свежевымытым полом,  он не просыхал на
холоду, разбросанные по нему еловые  ветки мокро пахли почти  не  подтаявшим
снегом. Все хотели взглянуть на нее  в последний раз, проститься.  Старушки,
трясшие головами от  старости,  знавшие ее  сколько  себя помнили, молодицы,
помнившие ее только такой,  какая лежала она сейчас, седой и серой, старики,
отплясывавшие с нею  еще  с  девушкой, работники  с Больсгорда  и Ютаргорда,
заглядывавшие к Эмилю проглотить чашку кофе или пропустить  стопочку. Андерс
держался сзади. Он заглядывал из-за спин стоявших ближе, и, когда кто-нибудь
отодвигался,  он  видел лоб  и  редкие волосы,  а  когда увидел отвалившуюся
челюсть и незакрытый рот, его  передернуло,  он забился за чужие спины и уже
ничего не хотел  видеть.  Но Хельге, старший брат,  не  отходя  стоял  подле
бабушки. Он любил ее больше всех из детей, чаще всех к  ней ездил, и  его не
пугало, что она  мертвая, это  не  отталкивало его. Он,  бывало,  помогал ей
косить  и пасти  скотину, он полол с  ней репу, лущил горох,  удил для нее в
реке  окуней  и плотву,  он  по утрам проверял сети и приносил  угрей  ей  к
завтраку. Он был чуть ли не больше  деревенский, чем городской, и никто так,
как  он,  не пошел  в деревенскую  родню. Он стоял  рядом  с нею  и тихонько
плакал, потому что он любил ее.
     Когда  стали  закрывать  гроб, Андерс  метнулся было  к  бабушке. Вышла
заминка, подождали, пока дедушка погладит покойницу по  щеке. Долго,  ужасно
долго закрывали гроб. Когда его, наконец, закрыли,  Андерс почувствовал, как
ужасно, что он, один-единственный из всех, не простился с бабушкой.  Но было
уже поздно, и он успокоился и с облегчением  смог наконец расплакаться,  как
все.
     Якоб  с  Крестов,  почтенный  сутулый  старик со снежно-белой  головой,
затянул  псалом.  Голос был  надтреснутый,  но не дрожал, он с  незапамятных
времен был церковным старостой и уже много лет пел по покойникам.
     Потом гроб вынесли.
     Лошади рвались, дергая сани. Возницы в мохнатых  шапках кричали на них,
удерживали за  уздцы.  Гроб  поставили на передние сани,  правил  работник с
Ютаргорда, лошадь взяли  у них. В  хлеву мычали коровы, куры совались  прямо
под оглобли и подбирали овес. Все готово, пора трогать.
     У калитки стоял дедушка, он был совсем плох и не мог  поехать со всеми.
Он все повторял:
     -- Ничего, теперь уж и мне недолго.
     Он махал и махал им вслед, пока не скрылся из виду.
     Дорога в  церковь шла рекой, по краям намерзшей. И луга замерзли. Дворы
глядели голо, как бывает только  зимой, когда нет зелени, к  которой за лето
успел  привыкнуть глаз.  Они будто  опустели. Да ведь почти  все  и  поехали
хоронить,  и  сидели  на  санях,  выстроившихся долгим  рядом,  словно  один
большущий,  неповоротливый, тяжкий  воз.  Полозья гремели, вдруг  врезаясь в
голую  землю,  и тогда сидевших  в санях встряхивало  и  они  озирались.  На
передних санях рядом  с  работником качались скудные, из  города привезенные
цветы.
     Завидя  их,  в  церкви стали  звонить, и колокольный  звон  расплывался
по-над  всей округой, над  пустошами,  над  поселками, и  дальше, дальше, до
самых лесов.  И где бы ни услыхали  звон, мужики  по обычаю снимали шапки, а
женщины крестились. В самом дальнем краю  мелкими деревушками  разбросанного
прихода у окна  сидела старуха, закутанная  в платок, потому что  окно  было
отворено. Она была старше всех  в здешних краях, сутулая, скрюченная,  много
лет уже не выходила за порог. Однако волосы ее остались  черны, как смоль, а
карие глаза блестели. Это была бабушка, отцова мать. Может, в жилах ее текла
валонская кровь, а может быть, и нет, но какая-то примесь была, потому что в
здешних  краях люди не такие  смуглые. И что-то  еще отличало ее  от местных
женщин, может быть,  то, что девочкой она готовилась к конфирмации  вместе с
помещичьими барышнями. А сейчас она села  с  библией на  коленях у открытого
окна послушать, как звонят по  старой Стине,  и когда до нее донесся  первый
удар,   она  высунулась  наружу  и  так  всплеснула  руками,  что   воробьи,
пристроившиеся рядом в стогу, перепуганно разлетелись кто куда.
     Церковь стояла на взгорке, небольшом,  как и все холмики в округе. Сани
оставили  у  изволока и на руках  понесли  гроб. Колокола гремели прямо  над
головой, между могил  стояли готовящиеся  к конфирмации  бледные  мальчики и
девочки и, ухвативши друг дружку за руки, смотрели на гроб.
     Отпевали в церкви. Андерс знал -- сейчас будет самое  страшное. Вступил
орган,  и  сейчас  --  он  знал -- начнут петь  самый страшный псалом, самые
ужасные слова, ужасней  не  бывает.  Он весь сжался и уставился прямо  перед
собой. Но  все  запели как  в  странном восторге, на хорах  звенели  детские
голоса, пели все, и орган гремел под сводами.
     "Ко смерти весь мой путь земной..."
     Как будто и нет никакой жизни, и не нужна она! Они  всю душу вкладывали
в эти слова, будто самые насущные и важные.
     А пастор читал:
     "Из земли ты вышел. Землею станешь..."
     Скорей бы уж кончили, скорей бы! Долгий праздник в честь смерти -- ведь
это ужасно.
     И вот пошли к могиле!
     Весь причет, все, кто  был в церкви, пошли за ними. Свежевырытая могила
черно  зияла  издали,  рядом  громоздился  холм   нарытой  земли,   пришлось
поработать ломом, все промерзло  на три фута. Все встали в кружок,  и слышно
было, как бабушку опускают в яму.
     Оказалось, что это не так ужасно, как  думал он. На вольном воздухе все
всегда  не так  ужасно. Дул  и  насквозь  пробирал холодный  ветер. В галоши
набился снег. Ребята, товарищи по играм, не отрываясь, смотрели на него. Тут
не  было  спертой  духоты  и  скованности.  Бросив  на  могилу цветы,  он  с
облегчением разрыдался.
     А потом пошли к обедне и отстояли ее.
     И поехали домой тем же длинным  обозом. Намело снега, и сани шли теперь
легче, лошади бежали весело, и обратная дорога вышла недолгой. На крыльце их
встречал дедушка. Он сперва поглядел  на сани, теперь  последние  в  ряду  и
пустые. Мать  ему рассказала  все про похороны,  все, от начала до конца. Он
спросил, как дорога, она было забыла об этом упомянуть.
     Обед уже дожидался их, два углом составленных  стола ломились от снеди,
а из кухонной двери валил вкусный пар. Женщины поглядывали на столы, мужчины
потирали руки с холода и в предвкушении выпивки.
     Как присели к столу, так  и засиделись до самой темноты. Обносили блюда
немудреные, но обильные. Полагалось отведать каждого понемножку, хоть многие
яства почти не отличались одно от другого. Мужчины пили. В начале трапезы за
столом   царил   дух   торжественности.   Но   скоро    языки   развязались,
переговаривались уже  через  стол,  громко  кричали,  тянулись друг  к другу
стаканами.  Стулья, принесенные от соседей,  сдвинули  тесно, ближе  к двери
приспособили простую доску и еще внесли скамью из беседки. Когда кому-нибудь
из мужчин  надобилось  выйти, вставали сразу чуть ли не все, и женщины, сами
не  выходившие из-за стола, добродушно ворчали. Нарастал общий  шум,  теплей
делалось в комнате и на душе. В печи потрескивал огонь, и лица вспотели.
     Стало  весело.  Болтали.  Уже  старались  друг  перед  другом  записные
острословы.  Их  слушали охотно, женщины  внимательно склоняли головы набок.
Прочие же вели серьезный разговор про стельных коров, суперфосфаты и дренаж.
При этом каждый надсаживался так,  чтобы все во что бы  то ни стало услышали
его мнение.
     Был  тут   Масса-Яне,  крошечного   роста  портной,  здешний  уроженец,
обшивавший всех  в  округе.  Снимая  мерку,  ему  приходилось  взбираться на
скамеечку, и это так обижало  его, что  он сделался зол  на язык. Был  тут и
мельник, единственный на похоронах толстяк, не умещавшийся необъемным  задом
на стуле.  Андерс  сидел  с ним рядом и подглядел, что волоски, торчавшие  у
него  из ушей, были  все  в муке. А у дверей  па садовой скамейке  сгорбился
Петер с Выселок, тощий безземельный мужичишка.
     За  все время  трапезы он  не  проронил  ни слова  и  сидел,  склонивши
патлатую голову над тарелкой. Говорили, что он по нескольку дней куска в рот
не берет, дожидаясь, пока его позовут в гости.  Иногда,  правда, его подолгу
никто не  зовет, и  приходится ему  тогда разговляться  у  себя дома. А если
зайдешь к нему, он выставляет  сухой хлеб и печеную картошку. Правда же была
та, что  Петер бедствовал  и редко когда наедался досыта.  Об этом,  однако,
говорить не  любили  и старались  все перевести в шутку.  Он забился в самый
дальний угол,  сознавая свое  скромное положение, отчасти же потому, что там
было темно, и никто не видел, как он то и дело наполняет тарелку.
     К пяти, когда покончили с мясным, стали  разносить сладкое. Пошли в ход
и  самые разные, гостями  принесенные  сыры.  Они  мало чем различались,  но
каждая хозяйка узнавала свой и потчевала соседок. Все покрякивали от сытости
и  довольства, угощался и Петер  с Выселок,  скромно  поглядывая  из  своего
закутка.
     Андерсу очень нравилось, что тут так тепло и шумно, и что все болтают и
сделались на себя непохожи. Стало уютно.  Потрескивал  огонь, жар убаюкивал.
Андерс сидел у стены. Сзади были  окна,  черные как сажа, а  в комнате свету
хватало. Посреди длинного стола горела керосиновая лампа, с краю другая, а у
самых дверей поставили еще свечу. На почетном месте рядом  с пастором сидела
мать, совсем бледная и тихая. Она, кажется, ни с кем словом не обмолвилась.
     Трапеза  шла к концу. В  заключение  подали торт  из города, украшенный
черным  и белым  кремом, с большим  черным  крестом  посередке.  Когда  торт
приблизился  к  Андерсу, его передернуло, и он не взял предложенного  куска,
хоть понимал, что в  жизни  ему  не отведать такой вкусноты. Мельник же взял
себе большой ломоть и с аппетитом умял перекладину черного креста.
     Наконец пастор прочитал молитву и стали выходить из-за стола.
     Распахнули  двери,  все  разбрелись по  дому. В  сенях  было понавешано
столько  пальто и  тулупов, словно тут собрался весь приход, и от них  пахло
скотным  двором  и  сеном.  А  в  комнатах  наверху  было   пусто,  и  после
натопленного  помещения казалось прохладно. Тут еще витал смутный запах лука
и яблок, за зеркалом  торчал пучок  лаванды,  бабушка пользовалась ею, когда
ходила в церковь. Сюда и подали кофе, женщинам -- с печеньями, мужчинам -- с
коньяком, и скоро здесь стало людно, тепло и шумно.
     Андерс  не  знал, куда себя девать. Мальчишек его возраста тут не было.
Он  слонялся без  дела, а то  подпирал стены. Заглянул  было по  привычке на
кухню,  но  там  все были  чужие.  Они мыли, перетирали  и расставляли  горы
посуды, тоже  чужой,  взятой  взаймы,  с розочкой на каждой  тарелке. Делать
нечего, он снова поднялся наверх и стал слушать разговоры. Мужчины и женщины
разделились, в комнате у мужчин  плавал  дым, пили тобби, говорили разом, не
слушая и перебивая  друг  друга. Тут  ему понравилось. Но  скоро он все-таки
опять  спустился.  У   двери  на  крыльце  висела  бесхитростная   картинка,
изображающая  дорогу к  церкви, дальние дворы,  храм  на холме,  подле  него
кресты и березки. Но сегодня он на нее и не взглянул. Открыл дверь, вышел на
крыльцо.
     Тьма  была кромешная.  Холодно, но тихо, ни ветерка.  Несколько мужиков
громко, как лошади, мочились  на кусты  смородины.  В темноте  они  казались
огромными.  На востоке вызвездило, остальное  небо  плотно  затянуло тучами.
Мужики ушли в дом, и Андерс остался один в тишине.
     Он заглянул в щелку  на коровьи стойла, но увидел  только неясный свет,
весь прошитый паутинками. Вот кто-то вышел оттуда  с подойником в одной руке
и фонарем в другой. Женщина пошла по тропке. Свет от фонаря падал на землю и
на длинную,  бьющую  по  ногам  юбку.  Подойдя к  светлому шумному дому, она
обогнула его  и завернула к  кухонной  двери. И тогда он разглядел, что  это
старая, совершенно чужая женщина.
     На реке трещал лед, Андерс  вдруг это услышал и вспомнил, что холодно и
что выбежал он за тем же, за чем и  те мужики. И он пристроился возле старой
знакомой яблони, почти у самого крыльца.
     Из дому несся шум голосов. Набилось  столько гостей,  что казалось, дом
вот-вот лопнет. Так могут расходиться лишь люди обычно неразговорчивые. Стоя
спиной к дому, Андерс прислушался. К гулу голосов примешался одинокий ровный
голос, невозмутимый, ни к кому не обращавшийся, не ждавший ответа.
     Андерс обернулся. Совсем низко,  рядом, светлело окно,  странно  тихое,
будто  за ним,  в  комнате,  никого не было. Это  было  окно  того  бокового
покойчика.
     Оправясь, Андерс заглянул в окно. В  комнатушке, на кровати, где умерла
бабушка,  сидел его  дед  и читал библию, разложив ее перед собой на овечьей
шкуре. На дедушке  была надета чистая замашная рубаха.  Простыню на  постели
только  сменили,  она  сияла  и   лежала  гладко,  без  морщинки.  Тщательно
расчесанные  белые  волосы аккуратно  падали  дедушке  на  плечи.  Сидел  он
торжественно,  как на празднике. Пол  устилали еловые ветки, по углам стояли
можжевеловые кусты.
     Андерс надышал  на  стекло, оно  запотело. Он хотел было уйти, но вытер
стекло ладошкой и  остался. Наст, намерзший  поверх сугроба,  уже не  держал
его, и он провалился. Под ногами оказались ветки, прикрывавшие клумбу.
     Пришлось подтягиваться, снизу окно заиндевело, и ничего не было видно.
     Старик сидел  совершенно неподвижно.  Наверху говорили, кричали,  он не
слышал,  а  может  быть, просто не  замечал. Читал  громко, всегдашним своим
голосом, шевеля беззубым ртом. Андерс разбирал каждое слово.
     Наконец он захлопнул библию, покрыл ладонью.
     --  Аминь. Во  имя отца,  и сына, и  святого  духа. Укладывая  книгу на
столик перед постелью, он огляделся и опять заговорил:
     -- Господь наш разбудит тебя в судный день.
     Потом дедушка лег и задул свечу, и тьма как проглотила его.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0499 сек.