Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Андрей ЩУПОВ - ГАММА ДЛЯ СТАРШЕКЛАССНИКОВ

Скачать Андрей ЩУПОВ - ГАММА ДЛЯ СТАРШЕКЛАССНИКОВ

                                    РЕ-ДИЕЗ

     Зонт медузой распластался над головой. Под  ногами  вскипали  пузыри,
кругом клубилось безымянное море. Я шел пешком, транспорт  меня  более  не
интересовал.  Только  что  я  выбрался  из   троллейбуса.   Пробиваясь   к
освободившемуся месту, мелкая старушонка болезненно  ткнула  меня  локтем.
Внешне я остался совершенно безличен и даже напустил на лицо дымок легкого
презрения, но внутренне тотчас сжался.
     Одна-единственная старушонка, не сомневающаяся, что пробивать  дорогу
в транспорте нужно именно таким способом, вышибла меня из колеи.  Вновь  я
ощутил себя шпионом в стане врагов, диверсантом, прилагающим  титанические
усилия, чтобы казаться одним из них, но мне это плохо удавалось. Язык,  на
котором  они  обращались  друг  к  другу  вызывал  у   меня   спазмы,   их
красноречивые жесты при  попытке  копирования  приводили  к  судорогам.  Я
балансировал на краю пропасти. Любое неосторожное движение, слово -  могли
выдать меня с головой.
     Жутковатая вещь - разговаривать на чужом  языке,  на  чужой  планете,
двигая  руками  и  ногами,   согласуясь   с   общепринятыми   нормами.   А
попробуйте-ка  признаться  вслух,  что  этих  самых  норм  вы  напрочь  не
принимаете.
     Кролику, переселившемуся в тигра, тоже,  вероятно,  придется  глотать
мясо, но и тошнить его будет при этом беспрерывно.
     Вспомнилось, как около месяца назад  за  окнами  раскричались  ночные
мушкетеры. Двое трезвых колошматили троих  пьяных  -  шумно,  не  соблюдая
никаких правил приличия. Возможно, они считали, что им нечего  скрывать  и
нечего стыдиться. Ночные бретеры ругались в голос  и  не  стеснялись  бить
ногами по голове. Никто украдкой  не  озирался  и  никто  не  караулил  на
"шухере".  Миру  открыто  преподносилось   кривое   зеркало,   и   квартал
безмолвствовал, обратившись в гигантский ночной ринг.
     Сотрясаясь от пульсирующего озноба, я поспешил укрыться в ванной, где
немедленно включил горячую воду. Но и там я слышал то, чего никак  не  мог
слышать, - хлюпанье выбегающей из ран крови,  удары  твердого  неживого  о
мягкое живое. А минутой позже  слух  стал  ловить  далекое  эхо  канонады.
Стреляли из орудий по густонаселенным районам, и пятнистые танки  вползали
в город, угрожающе задрав стволы. Чернобородые  мужчины,  сжимая  в  руках
оружие, недобро смотрели на пришельцев, глазами выискивая  цель.  Солдаты,
мешковатые и неповоротливые от усиленных  касок  и  тяжелых  бронежилетов,
вжимали головы в плечи, озирая черные  провалы  окон,  чувствуя  за  этими
бойницами чужие караулящие глаза. Затевалось страшное.  Снова  у  всех  на
виду. И мир по-прежнему безмолвствовал, утешаясь тем, что бойня происходит
за тысячи миль от безмятежного большинства. А я слышал и видел все...
     Простейший тест на выявление невроза. Вопрос: "Спите ли вы,  мсье,  с
открытой форточкой?" Ответ: "Да... То есть, нет, но... Я бы хотел и даже с
радостью, но не могу. Не в силу страха перед холодами,  а  в  силу  страха
перед звуками. Не умею, знаете ли, не слышать..."
     Плохо, очень плохо, что не умеем. И снова  бром,  душ  Шарко,  ватные
тампоны в ушные раковины. А как иначе?  Ангелы  порхают  всегда  бесшумно.
Топают и грохочут лишь  Велиалы  с  Вельзевулами.  Еще  одна  из  грустных
данностей. В нынешней Палестине нынешнему Молоху в жертву приносят Тишину.
     Струя из-под крана накаляла ванну, а я ежился эмбрионом, не  в  силах
согреться. С пугающей силой мне хотелось напустить на землю лютого  холода
- того самого, что сотрясал тогдашнее мое тело. Я мечтал о  наводнениях  и
граде, о лавинах и снеге, что остудили бы неугомонных людей, выветрили  бы
из них зверей и бузотеров. Я взывал к морозу, что загнал бы забияк в  дома
и не давал  высунуть  носа.  С  ужасающей  ясностью  я  вдруг  понял,  что
всемирный потоп действительно был. Понял и вспомнил. И  поверил  в  миф  о
прикованном к скале Прометее. Давать спички детям опасно.  Слишком  быстро
огонек  превращается  в  пламя  пожаров.  Люди  освоили  это  искусство  в
совершенстве. Алхимия разрушения проникла  в  кровь,  в  гены.  Это  стало
ремеслом, уважаемой профессией.
     Той ночью я спал в обнимку с грелками.  Утро  покрыло  окна  калеными
узорами. Я проснулся под торжествующий вой метели, под скрежет голой ветки
об окно  моей  комнаты.  Взглянув  в  зеркало,  я  содрогнулся.  Изменения
коснулись не только окружающего. Что-то стряслось и со мной. При  повороте
головы, лицо пугающе вытягивалось, уходило, увеличиваясь,  растворялось  и
бледнело. Наверное, я был отражением погоды.
     Температура падала в течение  трех  дней.  Мне  было  страшно,  но  я
торжествовал. В чем-то я стал чуточку умнее. Или может, прозорливее...
     Дверь отворилась  беззвучно,  и,  проникнув  в  собственную  квартиру
воровским крадущимся шагом, я повесил лоснящийся от влаги плащ на  крючок,
а зонт в раскрытом состоянии пристроил в  углу.  Надо  было  присесть  или
прилечь - короче, отдохнуть. Хотя слова  "отдых"  я  никогда  не  понимал.
Что-то не ладилось у меня с этим туманным термином. Я знал, что  отдохнуть
- значит выспаться на все сто, но также знал, что отдохнуть на всю катушку
- значило уже нечто совершенно иное.  Отдыхая  на  всю  катушку,  люди  не
находили порой сил на следующее утро, чтобы элементарно сползти с кровати.
     Некоторое время я бездумно просидел  в  кресле.  Затем  сунул  в  рот
ломоть батона, механически стал жевать. Стены и потолок глядели на меня, я
на них. Каждый при этом думал нелестное. Да и что  там  думать!  Так  себе
была квартирка  -  средней  ухоженности,  без  мебельных  и  архитектурных
излишеств.  Разве  что  книги,  но  и  те  стыли  на  полках  взводами   и
батальонами, взирая на мир без всякой радости. В  строю  -  оно  всегда  в
строю. Меж страниц плоско и угнетенно молчали  мысли,  сжатые  неимоверной
теснотой строки буднично выцветали. И только где-то  под  обоями  тихонько
шебуршала  жизнь.  Усатая  разведка  следила  за  мной,  карауля  хлебные,
просыпаемые на пол крошки. "Хрена вам!  -  подумал  я.  -  Все  подмету  и
вытру!" И тут же под полом сонно завозилась  мышь.  Что-то  приснилось  ей
мутное - тычок швабры или,  может  быть,  человеческий  пинок.  Машинально
прихлопнув ладонями, я погубил  пролетевшую  моль,  и  так  же  машинально
припомнил, какое удовольствие мне доставляло в младенчестве пугать бабушек
воплями: "Оль! Оль приетеа!" И бабушки, тяжело  топоча,  мчались  ко  мне,
всплескивая руками, пытаясь поймать пыльнокрылого  мотылька.  Мои  бабушки
любили вязать. Свитеры, носки, варежки... Моль была  для  старушек  первым
врагом.
     Не люблю пустоты в руках. Батон съелся, и  пальцы  тут  же  подцепили
случайную книгу.  Наугад  распахнув  ее,  я  лениво  заелозил  глазами  по
строчкам. Иногда такое бывает. Буквы, как иероглифы, и никак не  сливаются
в мысль. Виноват либо читатель, либо автор,  либо  оба  вместе.  В  данном
случае виноват был, видимо, я. Нужно было сделать усилие,  и  я  сделал  -
предварительно  крякнув,  прищурив  один  глаз  и  закрыв  другой.  Что-то
перещелкнуло в голове, и вместе с Солоухиным я двинулся степенным шагом по
лесу,   выискивая   занимательно-загадочное   чудо   природы   -    грибы.
Чувствовалось, что Солоухин мужик азартный, но  азартно  на  этот  раз  не
получалось. Грибы отчего-то не волновали. Вообще не волновало ничто.
     Захлопнув книгу, я отложил ее в сторону. Плохо дело,  если  ничто  не
волнует. Аморфность - это ненормальность, это корова в стойле. Зачем тогда
жить? Ради страха однажды расстаться с жизнью?
     Вспомнились вдруг словечки психиатра:  фобия,  психастения...  Доктор
заявлял, что это нормально. Значит,  НЕнормально  -  жить  БЕЗ  страха?  Я
запутался  и  разозлился,  но  злость  получилась  безадресной,   какой-то
абстрактной. Да и чем, если разобраться, виноваты  медики?  Они  как  все.
Вынуждены  писать  и  отписываться.  И  времени  на  лечение  попросту  не
остается. Рецепты, квитанции, справки...  А  что  делает  наша  доблестная
милиция? Тоже пишет. Акты, протоколы,  отчеты.  И  наука  пишет.  Взвесьте
любую кандидатскую или докторскую - не менее килограмма. А суньте в  печь,
и сгорит не хуже обычного полена.
     Часы, стоящие на телевизоре, явственно шевельнули стрелками,  показав
сначала вместо семи восемь,  а  через  мгновение  девять,  и  я  запоздало
сообразил, что идут они  совершенно  неверно.  Судя  по  всему,  день  еще
продолжался, однако часы говорили об ином. А хуже всего  было  то,  что  я
вдруг услышал музыку. Это походило на "Найт флайт ту Винус"  в  исполнении
"Бони М". Раскатистый ударник стремительно  приближался,  и  мне  поневоле
пришлось встать. Бездействие, увы, чревато последствиями. Время  постоянно
набегает на всех нас и, отбирая эстафетную  палочку,  стремительно  уходит
вперед. Череда озорных бегунов, обходящих справа и слева... Каждому из них
отдаешь какой-то шанс, какую-то  крохотную  толику  удачи.  И  всякий  раз
процедура обгона сопровождается  насмешливыми  мелодиями.  Так  лидирующий
пароход посылает менее мощным собратьям насмешливые гудки,  и  поверженные
собратья помалкивают. Сказать им нечего.
     Порывисто поднявшись, я принялся ходить из угла в угол. Действие было
абсолютно бессмысленным, но все-таки это было  действие.  Рокот  барабанов
постепенно стал стихать. Я оторвался от них, хотя отчетливо  понимал,  что
весьма недалеко. С обреченностью я  сознавал,  что  стоит  задержаться  на
одном месте чуть дольше -  без  движения,  без  чувств,  без  мыслей,  как
разудалые напевы не замедлят выплыть из кухни или чуланчика, чтобы нотными
потоками спеленать по рукам и ногам, свив вокруг мозга  подобие  чалмы.  А
после комната заполнится танцующими  людьми  -  сперва  полупрозрачными  и
невесомыми,  чуть  позже  -  вполне  материальными  и  живыми,  способными
коснуться, толкнуть и даже ударить. Тишина  на  короткое  время  взорвется
голосами, но потом картинка вновь помутнеет и пропадет. За ней  постепенно
стихнет и музыка.
     В сущности ничего страшного не произойдет,  но  останется  неприятный
осадок - ощущение, что мог что-то сделать и не сделал,  мог  выиграть,  но
сказал "пас" и предпочел проиграть.
     Так однажды у меня была замечательно сладкая мысль или,  может  быть,
видение. Давным-давно. Может быть, год назад, а может  быть,  неделю.  Так
или иначе, но я смаковал снизошедшее, как опытный гурман, как умирающий от
жажды, припавший к роднику. И вдруг на минуту отвлекся.  Пошел  на  кухню,
чтобы что-то там достать из холодильника. И мысль растаяла. Совсем. Слепым
щенком я тыкался по углам, пытаясь набрести на нее  вновь,  но  ничего  не
выходило. Я даже возвращался к злополучному холодильнику. Видимо, памятуя,
что где-то возле него я потерял ту мысль, и  я  глядел  под  ноги,  словно
мысль и впрямь была  оброненной  иголкой.  Разумеется,  ничего  не  нашел.
Пришлось довольствоваться тем, что осталось, а осталось, кажется...
     Я обернулся на грохот. Этого еще мне не хватало!  Мозаичными  кусками
на  пол  сыпалась  штукатурка,  стена  набухала  и   рушилась,   заставляя
шевелиться на голове волосы.
     Это был маятник. Я наблюдал его второй раз в жизни. Золотистая статуя
женщины, с усмешкой глядящей вперед выпуклым и замершим  навсегда  взором.
Она плавно пролетела над ссохшимся паркетом и вонзилась в  противоположную
стену. Я ничего не успел разглядеть. Все произошло слишком невнятно, туман
на  время  прохода  маятника  густо  заполнил  комнатку,  словно   нарочно
испытывал меня на  прочность.  Судорожно  сглотнув,  я  шагнул  следом  за
маятником и остановился. Жерлом пробудившегося вулкана проломленная  стена
пыльно  клубилась.  Потревоженные  клопы  стайками  и   порознь   покидали
разворошенное  жилье.  Им  было  еще  страшнее,  чем   мне,   но   им   не
предоставлялось выбора. Я же стоял на распутье. То  есть,  наверное,  я  с
него не сходил. Но что мне было  делать?  Оставаться  в  комнате  и  ждать
очередного парохода с оркестром? А потом плакаться и глядеть вслед? Ну  уж
дудки! Порой и самые ничтожные тюфяки способны на сумасбродство, на нечто,
я бы сказал, решительное. Я же к тюфякам себя не относил. Кое-что я умел и
кое-чему еще мог научиться. Ставить на себе крест мне отнюдь не улыбалось.
     Чтобы не глотать пыль, я набрал в грудь побольше воздуха  и,  обмотав
голову, валявшимся на стуле полотенцем, нырнул за золотистой статуей.



  




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0987 сек.