Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Андрей ЩУПОВ - ГАММА ДЛЯ СТАРШЕКЛАССНИКОВ

Скачать Андрей ЩУПОВ - ГАММА ДЛЯ СТАРШЕКЛАССНИКОВ

                                    СОЛЬ

     После тесноты помещения здорово закинуть взгляд в небо  -  все  равно
как руки разбросать после диогеновой бочки. Даже весну красит  в  основном
небо.  Плюс  немного  зелень  и  плюс,  конечно,  женщины.  Все  прочее  -
безобразно.
     Я разбросал руки, запрокинул голову,  но,  вспомнив,  что  смуглая  и
прекрасная незнакомка осталась в гостях, опечалился. Хотя с другой стороны
-  затевать  роман  с  Ее  Величеством  Тайной  было  не  в   моем   духе.
Несвершившееся - зачастую лучше и интереснее факта. Во  всяком  случае  не
умерщвлена фантазия, и мысль о том, что было  бы,  если  бы  -  продолжает
будоражить дух. Кроме того меня  обещали  познакомить  с  царицей,  и  это
интриговало, пусть даже царица была и  не  совсем  взаправдашней.  Толечка
Пронин любил клясться, но в одном случае из десяти слово свое держал.
     Сначала я выпил  по  его  просьбе  полтора  стакана  вермута.  Пронин
действовал по плану, и я в общем не особенно возражал.  В  вине  -  в  том
числе и в ядовитом вермуте скрыта энергия преображения.  Переводя  дух,  я
оглянулся. Мир теплел на глазах, и холода я больше не боялся. Более того -
из подворотен подул ветер, но меня это ничуть не встревожило. Я готов  был
шагать в неизвестность, готов был знакомиться с принцессами и царицами.
     Мы  миновали  гастроном  с  хвостиком  очереди,   потом   подъезд   с
бронированной дверью. Возле подъезда,  грустная  и  терпеливо  надеющаяся,
стояла красивая колли. Ремешок тянулась от ее роскошной  шерстяной  шеи  к
деревцу. Время от времени она  начинала  переминаться,  садилась  и  снова
вставала. Собака на привязи возле дверей - это особая  тема.  Впрочем,  об
этом уже кто-то писал. Увы, великими истоптано три четверти троп.  Обидно,
но на то они и великие.
     - Смотри, смотри! - диким голосом завопил  вдруг  Толечка  и  пальцем
указал  на  столпившихся  у  троллейбусной  остановки  людей.  На  радость
мужскому  населению  ветер  вовсю  шутил  с  дамами.  Он  трепал   юбочное
разноцветье, дерзко прижимал материю к бедрам, бесстыдно тянул за краешек,
собираясь выкинуть неизвестно что. Дамы смущались,  суетными  и  неловкими
движениями  боролись   с   ожившей   одеждой.   Мужчины   многозначительно
подмигивали друг дружке, кхакали в кулаки.
     Уже пройдя остановку, Толик еще  долго  оборачивался.  Ситуация  была
забавной, а он любил юмор. Любил Луи Дефюнеса и  выписывал  "Крокодил".  Я
тоже люблю Дефюнеса. А когда гляжу  "Большую  прогулку",  с  удовольствием
вспоминаю детство. Этот фильм я видел  в  классе  третьем  или  четвертом.
Прошло лет двадцать, и всякий раз слыша пререкания Бурвиля с Дефюнесом,  я
чувствую в себе пробуждение того давнего малолетнего кинозрителя. Кажется,
это называют ассоциативной памятью. Узелки на платке. Цицерон.  Загадочное
слово "мнемоника"...
     Почему-то подумалось, что пришло время завязать интеллигентную беседу
и я завязал. То есть стал рассказывать и делиться:
     - Представь себе следующее. Сижу как-то дома,  гляжу  телек.  Двое  в
смокингах   музицируют,   стараются.   Сперва   "Аллегро"   Баха,    затем
мелодии-юморески Дворжака. Сижу, слушаю, а наверху между тем топот. Громче
и громче. Встаю, задумываюсь и совершаю вдруг такое открытие:  эти  ребята
наверху пляшут в присядку под Дворжака! Представляешь!
     - Может, у них магнитофона не было? - предположил Толечка.
     - Да не в этом дело! Плясать под Дворжака - разве это возможно?
     - А почему нет? Человек музыку сочинял, чтобы слушали  и  радовались.
Если кому плясать хочется - что ж тут плохого?
     Я задумался. Мысль была простенькой и  незамысловатой,  но  оказалась
для  меня  неожиданно  новой.  Действительно,  почему  не  плясать,   если
пляшется? Все-таки радость. Чувство, так сказать, позитивное...
     В ветвях над нами скрипуче закаркали вороны. У них была своя  музыка,
свои песни. Толечка задрал голову и зло процедил:
     - Раскудахтались, козлы!
     Я почему-то обиделся на него.
     - Чего ты так на них?
     - А они чего?
     - Дурак ты! И дети твои будут ланцелотами!..
     - Стоп, машина! - Толечка замер на месте, как вкопанный. Посмотрел на
меня с ласковым пониманием. - Так у нас, паря,  не  пойдет.  Надо  принять
повторно. Чтобы точь-в-точь до нормы. Чтобы, значит, любить друг  друга  и
не лаяться.
     - И птиц чтобы тоже любить, - сварливо произнес я.
     - И птиц любить, - легко согласился Толечка.  -  Если  они,  конечно,
птицы.
     - А что потом? Пьяными отправимся к твоей царице? А если она нас и на
порог не пустит?
     - Тамара любит умных и добрых, - назидательно произнес Пронин. - И мы
такими сейчас станем. Уж ты мне поверь.
     Витиеватым движением он достал из внутреннего кармана  плоскую  флягу
из нержавейки. На заводе, где работал Пронин  с  заказами  было  туговато.
Чтобы не скучать, работяги выпаивали из металла фляги, а  после  продавали
на рынке. В этой фляге что-то звучно перебулькивало.
     - Снова портвейн? - я поморщился.
     - Медицинский спирт, - Толечка изобразил на  лице  восторженность.  -
Чистейший! Ровно семьсот граммов. Если без закуски, должно хватить.
     - Семьсот?.. Учти, я могу забыть твою фамилию. И даже имя.
     - Не страшно. Этим нас не запугать.
     Толечка  оказался  прав.  Без  закуски  действительно  хватило.  Даже
половины. Не прошло и пяти минут,  как  мы  "поплыли",  а  мир  не  просто
потеплел - мир прямо-таки закачался.
     - Летим! - заблажил Пронин. - Самум к  городу,  а  мы  от  него!..  -
раскинув руки, он засеменил  по  асфальтовой  дорожке,  словно  по  зыбкой
паутинке каната. Я поневоле залюбовался  им.  Несмотря  на  разгильдяйский
вид, Толик безусловно принадлежал к  категории  щеголей.  Щегольство  ведь
вещь условная. С одинаковым успехом можно щеголять "Мерседесом" на улице и
проездным билетом в трамвае. И то и другое вполне  оценят.  К  щеголеватым
людям я вообще отношусь с симпатией. Все равно как к декоративным  птичкам
или рыбкам. Они украшают этот мир, как могут. Потому что молятся  красоте.
Я в нее тоже верую. И Толик верует. Да ему и нельзя  не  веровать.  Он  не
выше метра шестидесяти и ровно половина женщин взирает на него свысока.  В
этом кроется один  из  парадоксов  природы.  Ущемленные  люди  досконально
разбираются в том, в чем ущемлены и обижены. Как  герань  за  стеклом  они
тщетно тянутся к  солнцу,  изощряясь  в  бесконечных  поисках,  доходя  до
удивительной  виртуозности.  Присмотритесь  к  малорослым   и   удивитесь.
Изящества в них на порядок больше, чем в длинноногих  и  великаноподобных.
Чувство независимости и осознания  собственного  достоинства  -  вот,  что
умудряются они втиснуть в свою неказистую осанку. И успех, как  говорится,
налицо. В отличие от сутулящихся верзил  они  прямы  и  свободны.  А  если
стоят, то только в императорских позах - горделиво  отставив  ножку,  если
шагают, то  вальяжно  и  неторопливо.  Вероятно,  жизнь  к  ним  не  столь
великодушна, зато и обучает большему.
     Чувствуя, что в голове расцветают индийские сады, и павлины, выйдя на
лужайку, начинают расправлять свои цветочные веера, я что-то  выкрикнул  и
осторожно, стараясь не горбиться, тронулся следом за Толиком. И в точности
как он распахнул руки. Я  тоже  хотел  казаться  щеголеватым  и  красивым.
Кажется, какому-то грузовику  пришлось  нас  объехать.  Мы  его  почти  не
заметили.
     - А вообще-то к пассиву я отношусь не-га-тивно! -  Толечка  по-птичьи
замахал руками, но взлететь не сумел. - Ну не нра он мне и все. Жить  надо
ак-тив-но! С любопытством и интересом!.. - он заскакал на одной ножке, как
девочка, играющая в классики. - То есть, звоню я, скажем, даме и приглашаю
в кафе. Скажем, в наш отечественный "Исе Креам". Само собой,  она  говорит
"да" и начинает собираться. А не позвоню, - не будет ни  "да",  ни  "нет".
Вообще ничего не будет.
     - Может быть, она будет ждать?
     - Возможно! А возможно, и не будет. Я вообще не  знаю,  ждут  ли  они
когда-нибудь.  Скорее,  живут,  как  живется,  а  уж  потом  называют  это
ожиданием... Но речь в общем-то о другом. О том, что  она  мне  не  желает
звонить. Я звоню, а она, видите ли, нет.
     - Почему нет-то?
     - Откуда я знаю! Такая вот, дескать, скромница. Приглашать, якобы,  -
на танго или там на тур вальса  -  обязаны  исключительно  мужчины,  а  не
наоборот. То есть, я, собственно, не против. Не уважаешь эмансипацию -  не
надо. Но если я болен? Если у меня лихорадка и температура под сорок? Если
мне нужна помощь и чтобы мягкая прохладная ладонь легла на мой воспаленный
лоб? Что тогда?.. Или я опять должен  первым  ползти  к  телефону?..  Она,
видите  ли,  ждет!   Стесняется   первой   проявить   инициативу!..   Нет,
братцы-кролики, это не любовь! Это пастбище! Нонсенс, как я это называю!
     - Почему пастбище-то?
     - Да потому что жуем! Жуем и вечно чего-то  ждем!  Не-е-е-т,  братва,
такая шара у вас не пройдет!
     Пронин погрозил пространству пальцем и принялся озираться, видимо, не
узнавая местности. Я тоже  ее  не  узнавал,  но  мне  было  и  неинтересно
что-либо узнавать.
     - Закурим? - Толик бодро принялся раскуривать пару сигарет - одну для
меня, другую для  себя.  Уже  окутанный  облаком  сизого  дыма,  он  вдруг
радостно замычал и, сорвав с головы шляпу, подкинул ее в воздух.  Головной
убор описал кривую и навечно осел в ветвях придорожной березы.
     - И пусть! Не жалко!..
     Мы бодро зашагали в неизвестность.
     - Может, в ней гнездо кто совьет. Соловей какой-нибудь или скворец...
     - Скворцы в скворечниках живут.
     - А чем моя шляпа хуже? - Толик обиделся. - Ничем, полагаю, не хуже!
     Он тут же и раскашлялся.
     - Ох, и крепок табачище!
     Дело было, конечно, не в табаке. С каждым шагом Толик становился  все
более рассеянным. Память просто песком просыпалась из его ветхих карманов,
но с двумя сигаретами в зубах он выглядел просто восхитительно.
     Мы шли, потому что не стояли на  месте.  Дорога  казалась  широкой  и
ровной.  Шагалось  бодро  и  с  настроением.  Энергия  Толика  мало-помалу
передалась и мне, о превратностях жизни думалось  уже  свысока,  с  этакой
долей снисходительности.
     И все-таки когда старенькую кирпичную  пятиэтажку  мы  окольцевали  в
третий или четвертый раз,  я,  памятуя  рассказ  Пронина,  решил  проявить
инициативу и поинтересовался у Толечки адресом царицы. В  ответ  он  снова
достал заветную флягу и, предварительно поболтав над ухом, протянул мне. Я
удивился, но принял  ответ,  как  должное.  Вероятно,  Толечка  знал,  что
делает, и два окурка в  уголках  его  губ  по-прежнему  смотрелись  весьма
значительно.
     Спирт был все так же горек, горек и зол. С ним не  произошло  никаких
волшебных изменений. Изменения происходили с нами. Третий глоток дался мне
с необыкновенным трудом. Что-то внутри отчаянно противилось и  всякий  раз
выталкивало огненную влагу обратно, отчего  я,  видимо,  добрых  полминуты
напоминал жабу, сдувающую и раздувающую щеки.
     После незамысловатого тоста, произнесенного вдогонку выпитому, Пронин
наконец-то уделил внимание моему вопросу.  А  может  быть,  созрел  ответ.
Спирт, стало быть, извлекался на свет неїзря. Пронин  действительно  знал,
что делал.
     - Адрес - не  математика.  Это  география.  Так  что  не  беспокойся.
Движемся точно по азимуту!.. - и Толечка тут  же  зашагал,  заставив  меня
молча ему позавидовать. Даже  после  второй  порции  спирта  вышагивал  он
по-прежнему бодро, почти  не  петляя,  а  слово  "беспокоиться"  выговорил
абсолютно членораздельно, пропустив только букву "п", что в сущности  было
полнейшим пустяком. Чтобы хоть как-то отыграться, я  злорадно  предупредил
Пронина:
     - Сейчас столкнешься с телеграфным столбом.
     - Сам ты... - ответствовал он и в  следующую  секунду  в  самом  деле
столкнулся с упомянутым мною препятствием, но, видимо,  не  очень  сильно,
потому что презрительно  хмыкнул  и  заканделял  дальше.  И  снова  я  ему
позавидовал. Надо думать, по-плохому, потому что Эльдар-Эдуард  утверждал,
что "по-хорошему" не бывает...
     Время шло, и вскоре с некоторым удивлением я обнаружил, что справа  и
слева у  меня  выросло  еще  по  голове.  Этаким  шварцевским  шестиглазым
драконом я перся по улицам родного города, и встречные прохожие не спешили
охать и ахать. Потом одна голова отвалилась, и пока я ее искал, потерялась
вторая. "Худо мне будет с одной головой",  -  я  дернул  себя  за  ухо  и,
кажется, оторвал и его. Испуганно взглянул на  преступную  руку,  но  ухо,
должно  быть,  успело  скатиться  на  землю  вслед  за   второй   головой.
Опустившись на корточки, я зашарил по тротуару.
     - Что ищем? - ко мне подполз на четвереньках  Толечка.  -  Что  ищем,
говорю? Не это? - он сунул мне под нос какой-то булыжник. Я принял находку
и шатко поднялся.
     - Со мной не пропадешь! Отыщу, что хочешь,  -  Толечка  воодушевленно
продолжал обыскивать дорогу. - Чертовы лужи!.. Ты на дне смотрел?
     Но мне было уже не до него. С ужасом я взирал,  как  ближайший  столб
кренится и заваливается на мостовую. Крикнув, я скакнул вперед и  обхватил
его руками. О, чудодейственный спирт! Возможность спасения мира... Падение
замедлилось. Я старался, как мог. Но при этом подумалось: "А если бы не я?
Если бы оно все-таки рухнуло? Вниз, на маленьких детишек, на  какую-нибудь
беспомощную старушку?.. Кругом бардак и беспризор!"
     Столб оказался страшно тяжелым.  Шумно  дыша,  я  напрягал  последние
силы. Кое-как ухитрился оглянуться.  Слева  от  меня  аналогичным  образом
пытался предотвратить падение Толечка, - правда, падение уже не столба,  а
дерева - тополя, метров  этак  восьми  росту,  без  ветвей,  по-богатырски
коренастого, изъеденного желтой городской оспой.
     - Чего это они все разом? - покряхтывая, осведомился я.
     Приятель не сумел ответить. Пот лил с него градом. Дерево Толику тоже
попалось не из легких.
     Мимо прошла женщина с коляской, прошмыгнул пацаненок на  трехколесном
велосипеде. Никто из них даже не  взглянул  в  нашу  сторону.  Говорить  о
какой-либо помощи и не приходилось. Минута прошла в терпеливом молчании, а
потом Толечка взорвался.
     - Мы им тут что? Даром нанялись?!  -  он  разжал  руки  и  решительно
отступил  на  полшага.  -  Хар-р-рашо!  Пусть   валится!   Пусть   крушит!
Па-асмотрим на них тогда!
     Дерево устояло. Толечка обошел  его  кругом  и  заинтересованно  стал
осматривать грубо обрезанную макушку.
     - Не дерево, а полено с листочками... - он вдруг озаботился.  -  Надо
бы проверить, как они ликвидируют ветки. В смысле - топором или пилой...
     Пока я размышлял над его  словами,  он  уже  с  молодецким  кряканьем
карабкался по стволу. Надо отдать ему должное,  полетел  он  вниз,  только
добравшись до самой  верхушки.  Кувыркаясь  в  воздухе,  успел  произнести
несколько горьких слов. Толя Пронин всегда был живчиком. Рухнув на  спину,
он тут же молодцевато вскочил.  Притопнув  ногой,  словно  что-то  в  себе
проверяя, во всеуслышание объявил:
     - Поверишь ли, враз протрезвел. Чудесная это штука -  высота!  Бросай
свой столб и пошли.
     Мы пошли, но добраться до цели нам суждено было еще не скоро.
     Несколько раз во время  пути  память  изменяла  мне,  проваливаясь  в
какие-то волчьи ямы. Спирт Толечки Пронина продолжал действовать, огненным
дыханием вырываясь через ноздри, опаляя сознание и на время  выключая  его
из жизни. Кое-что в этом городе я мог запросто подпалить, но  я  не  желал
этого делать, ибо помнил слова родителей, утверждающих, что несмотря ни на
что, в мире сохранилось еще очень много хороших людей. Родителям  хотелось
верить. И хороших людей не следовало лишать последнего крова.
     На четвереньки я больше не  вставал,  но  путь  мой  по-прежнему  был
тернист и переполнен надсадными объятиями. Кажется, некоторые из  деревьев
я даже целовал - судя по шелухе на губах и вкусовым  ощущениям  -  березы.
Вероятно, во мне пробудилось что-то есенинское. Не обошлось, конечно,  без
потасовок. В основным это  были  попутные  домишки.  Кирпичными,  жесткими
боками они поддавали мне справа и слева, совершенно  по-хамски  толкали  в
грудь. Я отбрыкивался, расчищая дорогу, но они были всюду, их было больше.
А после на помощь к ним заявился какой-то молокосос в модной "заклепистой"
курточке и сходу обозвал  меня  обидным  словосочетанием.  Я  ответил.  Он
засветил мне в ухо,  и  получилось  не  столько  больно,  сколько  обидно.
Осерчав, я ударил его  в  челюсть  и  попал  в  коленную  чашечку.  Парень
захромал  прочь,  обещая  привести  дюжину-другую  отважных  приятелей   -
возможно, в таких же куртках. Как можно презрительнее я  голосом  Папанова
загоготал ему вслед:
     - Тебя посодют, а ты не воруй!..
     Откуда ни возьмись примчался Толечка Пронин  и,  аккуратно  прислонив
меня к мраморным сапогам какого-то революционера, с грустью констатировал:
     - Вот и ты туда же... мало победить, важно - оскорбить и унизить.
     - Присоединяйтесь, барон, - пролепетал я. - Нечего марьяжиться...
     - Да будет тебе известно, что после взятия Нотебурга в тысяча семьсот
каком-то году на военном параде за каретой Петра Первого по земле волочили
вороха шведских знамен. Спрашивается, зачем?
     - Они первые начали, - пробормотал я.
     - Интересно! А кто же тогда мечтал прорубить окно в Европу? - Толечка
снисходительно потрепал меня по щеке. - Наши враги - тоже люди. Такой  вот
интересный парадокс!
     - Если человек - враг, его уничтожают, а если  враг  -  человек,  его
почему-то щадят. Абракадабра это, а не парадокс!
     Пронин со значением поднял указательный палец.
     - В том-то и дело, что не абракадабра. От перестановки неслогаемых...
     - Мест слагаемых!
     - Что?
     - Я говорю: мест слагаемых.
     - Да?.. А я не так учил,  -  он  недоверчиво  склонил  набок  голову,
медленно повторил: - От перестановки неслогаемых... Ну да,  точно!..  Чего
ты меня путаешь путаешь!
     - Ничего не путаю! Такое бывает. Мой дядя тоже  удивлялся,  когда  по
радио вдруг объявили,  что  в  космос  запустили  Юрия  татарина.  Он  был
маленький, но уже интернационалист и, никак не мог понять,  почему  вместо
фамилии с отчеством упомянули национальность. Так и  недоумевал  несколько
лет.
     - Славно! - Толечка Пронин  закивал.  -  Вот  и  в  Нотебурге  то  же
самое... Ведь это же знамена  -  честь  и  достоинство  нации!  Зачем  же,
спрашивается, по земле? По грязи да  по  болоту?..  Ан,  нет!  Это  у  нас
специально - рылом в грязь! Знай, мол, наших!  И  помни!..  Между  прочим,
калибр древних российских пистолетов был четырнадцать миллиметров. Позднее
его дотянули до семнадцати. А тот же  пулемет  Дегтярева  -  всего-навсего
двенадцать. Я это к  тому  говорю,  что  освенцимов  тогда,  может,  и  не
придумали, но времена тоже были крутые.
     Я кивнул, и память вновь оставила меня. Подчеркиваю - память,  но  не
сознание. Такое со мной тоже иногда случается.
     Запомнился такой колоритный кусок, - выбрели на площадь перед зданием
исполкома. Толечка засмеялся. Высеченный из камня Свердлов стоял почему-то
в меховой шапке.
     - Вот она моя шляпа!..
     Мы  приблизились,  и  шапка  взлетела,  рассыпавшись  стаей  голубей.
Толечка свистнул и замахал руками. Следуя его примеру, я вложил  пальцы  в
рот и снова потерял память.
     Ее вернул язык пса, энергично облизывающего мне лицо. Я поднял голову
и кое-как поднялся. Толечка довольно захохотал.
     - Видал-миндал! Вот что значит целебная сила слюны. Раз-два, и ожил!
     Я мутно поглядел на пса. Он был худющий и грязный, но смотрел на меня
радостно и приветливо. Моему оживлению он был рад не меньше Толечки.
     - Кто это?
     - Волк. А может, волчица, - Толечка взглянул  на  пса  чуть  сбоку  и
утвердительно кивнул. - Точно, волк... Дал ему, понимаешь, кусок  хлеба  и
вот никак теперь не могу отвязаться.
     - Пусть идет с нами.
     - К Тамаре? Не-е... Она его не  пустит.  Она  и  кошек-то  боится,  -
Толечка сделал вдруг страшное лицо и заорал на пса.
     - А ну иди домой, дурак! Домой! Слышишь?..
     Пес улыбнулся и завилял хвостом. Добрую шутку он уважал и ценил.
     - Вот кретин!  Пошли  от  него!  -  Толечка  махнул  рукой.  -  Пусть
остается.
     Мы двинулись по тротуару, и пес покорно затрусил следом.
     - Быстрее! - Пронин побежал, увлекая меня  за  собой.  Задыхаясь,  мы
одолели квартал, попетляв каким-то двориком, влетели под арку и затаились.
На всякий случай Толечка даже прижался к стене. Пару  секунд  спустя,  пес
сунулся мордой в арочную полумглу и, разглядев нас, успокоено  присел.  Он
тоже немного запыхался.
     - Вот гад! Я думал, не заметит, - Толечка расстроенно сплюнул.
     - У них же нюх.
     - А-а...
     Пока Толечка придумывал, как отделаться от докучливого четвероногого,
я по примеру пса присел, а потом и прилег. И сразу отключился.
     В следующее мое пробуждение  я  обнаружил,  что  мы  уже  в  каком-то
подъезде. Под ногами плыла гармонь лестницы. Кто-то раздувал и  сдувал  ее
обширные меха, но вместо музыки я слышал лишь собственное дыхание и  голос
Толика.
     - Земля -  это  космическая  тюряга,  понимаешь?  Правдолюбцы,  блин,
возмущаются, почему, мол, лучшие умирают раньше.  А  я  тебе  так  на  это
отвечу: а умирают ли они? Может, смерть - это вроде амнистии?  Каково,  а?
Возвращают тебе память - и бах! - ты совсем в другом мире - светлом, умном
и чистом. И живешь себе, значит, дальше. А Земля - она потому и  обречена,
что здесь все зэка. Даже самые-самые!..
     - И ты тоже?
     - И я! И все вокруг. Просто одни рецидивисты, другие - так себе...
     Глядя на ступени, я вспомнил ребра пса и оглянулся. Но никто за  нами
уже не бежал. Должно быть, Толечка все-таки  что-то  придумал.  Мне  стало
грустно. Тем временем сам Пронин стоял уже  где-то  наверху  и  костяшками
пальцев набарабанивал по дверной филенке какое-то  замысловатое  стаккато.
Щелкнули засовы, и без всякого предисловия Пронин горячечно зашептал:
     - Привел... Честное слово! Вот  увидишь,  золотой  парень.  Абсолютно
незамужний. Как и ты. Работает поэтом, чинит холодильники...
     Кого он имел в виду, я не понял. Мне было  не  до  того,  я  одолевал
последние лестничные ступени. Ступени-углы...  Кто  их  придумал  столько?
Может, насчет зэка Толик прав? Мальчики в хэбэ  стреляют  из  автоматов  и
превращаются в мужчин...
     Пронин действительно привел меня  к  царице  Тамаре.  Длинные  волосы
цвета  каштана,  молодцеватая  челочка.  Глаза  глядели  с   ожиданием   и
недоверчиво, излишне  полные  губы  были  поджаты.  Мне  подумалось,  что,
вероятно, многие ее считают красивой. Я ее таковой не считал. Ей-богу,  не
знаю почему. Бывает так: все на своем месте и вполне отвечает  стандартам,
а целовать не хочется. Может быть, только поговорить. Словом,  эталон,  да
не тот. А вернее сказать, не для тебя. Такая вот несуразная эклектика...
     - Мда... - произнесла она в сомнении.
     - Ммм... - промычал я.
     - Что ж, - она храбро протянула теплую ладонь.  -  Здравствуйте,  раз
пришли.
     - Простите, - я пожал руку и потупился.
     - Вот и познакомились! - оживленно защебетал Толечка. - Прихожу домой
с работы, ставлю рашпиль  у  стены...  Сейчас  кофейку  заварим,  отметим.
Томочка, может, в дом зайдем? Как-то оно неудобно на пороге.
     Хозяйка со вздохом посторонилась.
     Мы прошли в квартиру, и я услышал, как в  прихожей,  чуть  приотстав,
Тамара успела шепнуть Пронину:
     - Сколько ему лет? Он же моложе меня!
     - Возраст любви не помеха,  -  громко  ответил  Толечка.  Перейдя  на
шепот, осведомился. - Хочешь, он тебе холодильник починит? Прямо сейчас?
     - Зачем? Холодильник работает.
     - Жаль,  -  Толечка  расстроено  смолк.   -   Ладно,   может,   когда
сломается...
     Должно быть, хозяйка его щипнула, потому что Толечка ойкнул. А  потом
захихикал. Так или иначе прыти у него не  убавилось.  Описав  по  гостиной
хозяйственный круг, он зачем-то заглянул  под  шкаф,  деловито  переставил
какую-то вазочку с телевизора на сервант.
     - Так эргономичнее, - пояснил он.
     Я покосился на свои руки и покраснел. Если я  выглядел  так  же,  как
Пронин, дело было дрянь.
     - Тамара, извините, где тут у вас ванная комната? -  я  повернулся  к
хозяйке.  Довольно   глупый   вопрос,   если   разобраться.   В   наших-то
малолитражных квартирах не найти  туалета!  Видимо,  подобное  любопытство
превратилось в своеобразный российский этикет, в ритуальную вежливость,  в
форму интеллигентной риторики.
     Женщина с очередным вздохом взяла меня за  рукав  и  как  козочку  на
поводке провела к туалету.
     - Полотенце слева, мыло над умывальником. Сейчас пришлю Пронина.  Ему
тоже не помешает умыться.
     - Спасибо,  -  чистосердечно  сказал  я.  И  для  чего-то  соврал:  -
Понимаете, помогали товарищу картошку копать.
     - Ага, голыми руками. Ну, а товарищ после угостил, - подхватила  она.
В глазах ее блеснули смешливые чертенята. - Ладно, пойду за Прониным.
     Я открыл кран и начал терпеливо оттирать ладони. Попутно обвел ванную
цепляющим  взором.  Повидал  я   наших   российских   туалетов.   Комнатка
совмещенная со всеми мыслимыми  и  немыслимыми  неудобствами...  Тут  было
однако  уютно.  На  полочках  со  вкусом  и  шахматно   были   расставлены
всевозможные кремы, шампуни и лосьоны. Мыло, щеточки, зубная паста  -  все
лежало  на  своем  строго  определенном   месте.   Преобладала   импортная
продукция, и от  всего  этого  ванная  благоухала,  как  добрая  цветочная
клумба. У пьяных проблемы с обонянием,  но  аромат  здешней  гигиенической
парфюмерии я прочувствовал в полной мере. Оценил и чистоту. Удивленный, не
поленился даже провести пальцем под раковиной. Эмаль оказалась скользкой и
гладкой. Вот что значит стопроцентная хозяйка! Скитаясь  по  самым  разным
квартирам, я успел провести, наверное, сотни две-три  генуборок  и  потому
понимал, какого труда  стоит  поддерживать  в  порядке  наши  человеческие
свинюшники. Даже вывел от безысходности собственную  теорию  о  пагубности
вещей - теорию, впрочем, довольно тривиальную, хотя и справедливую. В  мир
приходят  голыми,  голыми  и   уходят.   Квартира,   затопленная   вещами,
превращается  в  пыльную  барахолку.  Соответственно  и  вся  наша   жизнь
становится сплошной генуборкой...
     - Ну как тебе Томка? Царица, а?  -  в  ванную  зашел  Толечка.  Сходу
подцепив  с  полочки  какой-то  ароматизатор,  словно  дезодорантом  щедро
опрыскал себя со всех сторон. - Ух! Люблю я всякую такую фигню! Аж в  носу
щиплет!.. Щас пойдем к ней, побалакаем, туда-сюда...
     Спустя полчаса мы сидели за столом и, с  надсадной  непринужденностью
"балакали" об умном. Когда смущаются, всегда начинают с умного. Совсем как
у мужчин. Заговаривают, как джентльмены, а заканчивают,  как  низкопробные
донжуаны. Вот и мы все никак не  могли  разогреться,  чтобы  скатиться  до
анекдотов про вечных рогоносцев-командировочников. Я рождал  первую  часть
фразы, Толик завершал финал. О последних открытиях ученых,  о  событиях  в
Гондурасе, о погоде. Когда заговорили о погоде, я несколько оживился.
     - Завтра будет плюс двадцать шесть, - сообщил  я.  -  Потепление,  но
ненадолго.
     - Град пойдет, - авторитетно добавил Толечка. -  Ночью.  К  утру  все
растает. Тяжело будет братьям-колхозникам. Посев, уборка на корню...
     Помолчав немного, он неожиданно осерчал:
     - Когда-то я называл Ильича великим человеком в  кепке.  Теперь  зову
просто человеком в кепке.
     - Ну и что?
     - Вот и выходит, что я конформист! Самый махровый приспособленец!
     - Мы все конформисты и приспособленцы.
     - А почему? Почему, я вас спрашиваю?
     Я пожал плечами, Тамара хмыкнула.
     - А я вам отвечу! Да потому что люди, увлеченные одной идеей, в самом
деле способны создавать коллективное биополе. Этакий  скромный  эгрегорчик
от океана до океана, способный менять психику даже  отдельных  независимых
индивидуумов.
     - Отдельный индивидуум - это, конечно, ты?
     - И ты, и она, - Пронин ткнул пальцем в Тамару.  -  И  скажу  честно,
если насчет эгрегоров - это правда, тогда правда - многое.
     - Глубокомысленно! - похвалил я.
     - Правда - это все на свете, - добавила Тамара. - В том числе  и  то,
что называется скукой, - поднявшись, она включила радиолу и настроилась на
музыкальный канал.  И  тотчас  волной  цунами  в  комнату  ворвался  тенор
Меркьюри. Разумеется, и он  тянул  давным-давно  знакомое.  Припевы  густо
заполняло  его  тоскливое  "оу-оу".  Правда,  у  Меркьюри   это   выходило
достаточно искренне. И Толику, и Тамаре, и мне  стало  грустно.  Вероятно,
всем троим подумалось, что был человек - и сплыл. Одно  только  "оу-оу"  и
осталось. Гимн волка, обращенный к Луне. Дослушав песню, Тамара решительно
выключила  радиолу.  Чтобы  как-то  нарушить  молчание,  Толик  неуверенно
произнес:
     - Да... Вот она жизня!..
     Мы солидарно вздохнули.
     - Люди вот работу клянут, ноют про то и про  се,  а  лиши  их  ее,  и
начнется массовое сумасшествие. Мы - это не мы, вот в чем дело.
     - Проблема свободного времени, - пробормотал я.
     - Проблема вызревания личности! - отрубил Толечка. -  Прямая  реакция
на все окружающее и никакого анализа.
     Слова "реакция" и "анализ" хозяйке чрезвычайно  не  понравились.  Она
потянулась за моей тарелкой,  глаза  ее  занырнули  в  мои  собственные  -
слишком глубоко и настойчиво, чтобы не понять и не почувствовать.
     - Собственно, я сыт... - я пожевал свой язык, но ему было все равно -
моему языку. Красноречие его покинуло. И я опять спасовал. -  Если  только
еще немножечко...
     - Другое дело! - Тамара ободряюще улыбнулась. - Какой же это мужчина,
если не ест?
     Появилось четкое ощущение, что все это уже было и  не  раз.  Дежурные
фразы, дежурная мимика, деревянные рассуждения ни о чем. Гость - подарок в
дом,  говорят  некоторые.  Гостей  следует  развлекать  и  ублажать.   Эти
некоторые, должно быть, святые люди. Я  их  не  понимаю.  Как  не  понимаю
радости от наплыва гостей. То есть, хочу поправиться: я с  легкостью  могу
представить себя в качестве гостя, но никогда - в роли радушного  хозяина.
Потому что друзья - это не гости или же я опять чего-то не понимаю. Обилие
людей, сидящих справа и слева,  перезвон  посуды,  скука,  помноженная  на
вынужденность. Нельзя ни уйти, ни сказать  правду,  ибо  ты  -  хозяин,  а
хозяин  в  данных  обстоятельствах  -  жертва.  А  любые  жертвы  -   вещь
добровольная. Умеешь - откажись, сумеешь - прими. Все это широко известно,
и все же - чего ради я должен беседовать о том, что заведомо мне (да и  им
тоже) неинтересно? Разве я - не лучший самому  себе  собеседник,  гость  и
хозяин в едином лице? Вот уж где нет откровенных  завираний  и  лицемерия.
Может, лишь самую малость. Ибо для себя я  всегда  раскрыт,  в  горе  и  в
радости никогда не укажу на порог, хотя терпеть вечное свое присутствие  -
тоже не сахар. И все же... Задумайтесь! Разве не славно жить  на  планете,
названной твоим именем, выстроив поперек космоса полосатый шлагбаум? Стой,
скучающий  незнакомец!  Тебя  здесь  не  ждут.  Сделай  милость  и  обойди
стороной. Своей скуки у нас у самих предостаточно...
     Помню, одна романтически  настроенная  дамочка,  придумав  себе  нашу
любовь, засыпала меня потоком писем. И ладно если бы дело  было  только  в
письмах. В один из вечеров, явно вообразив себя на театральной сцене, она,
трагически заламывая руки, призналась своему  мужу,  что  изменяла  ему  в
течение нескольких лет и что тайный виновник ее страсти - я. Муж  оказался
человеком практичным. С охотничьей двустволкой он заявился ко мне домой  и
принялся стрелять через дверь, вышибив глазок и попортив трюмо в прихожей.
Объяснять ему, что дамочка что-то  напутала,  было  бессмысленно.  Он  все
равно бы  не  поверил.  Пришлось  дожидаться  момента,  когда  у  ревнивца
кончатся патроны, и только после этого я  вышел  на  лестничную  площадку.
Все-таки он пришел ко мне, а значит был гостем. И кроме того  он  возбудил
во мне интерес. Сам бы я ни в кого стрелять из-за женщины не стал. В  этом
смысле я абсолютно не собственник. Любит - значит так тому и  быть,  пусть
уходит или приводит. Как-нибудь отстранюсь и переживу. А чтобы вот  так  -
кулаком и пулей... Впрочем, стоит ли зарекаться от того, чего не знаешь? В
общем, мне захотелось поговорить с обладателем  охотничьего  ружья,  и  мы
поговорили, предварительно разбив друг другу физиономии и  перепугав  всех
соседей в подъезде.
     Ничего я тогда так и не понял - ни романтических  фантазий  дамы,  ни
агрессивного порыва ее муженька. Не понимаю я этих вещей  до  сих  пор.  В
сущности это одна из моих трагедий. Какой бы вопрос меня  не  интересовал,
какую бы задачу я  перед  собой  не  ставил,  вместо  одного-единственного
вразумительного ответа,  я  получал  и  получаю  сумбурную  разноголосицу.
Вопрошающий, я выступаю в качестве солиста, мне  же  отвечает  целый  хор.
Каждая секунда претендует на истинность, каждая координата  с  готовностью
предъявляет уйму вещественных  доказательств  в  пользу  своей  правоты  и
единственности. Дикое это равновесие  никак  не  умещается  в  голове,  но
превосходным образом уживается где-то вовне.  Но,  увы,  пугает  не  хаос,
пугает  уверенность,  с  которой  этот  хаос  громоздится  поверх   всего,
многозадо умащиваясь на лучших  стульях,  на  золотых  престолах  стран  и
континентов.  Оттого-то  и  проявляется  страх,  который  в  свою  очередь
порождает холод. По счастью, пока не вселенский. Холодно мне, а значит,  и
моему городу. Что такое один-единственный  город  в  масштабах  вселенной?
Всего-навсего один-единственный город.
     Правда иногда... Иногда мне начинало казаться, что творцом промозглой
погоды являюсь я сам.  Очень  человеческое  качество,  надо  сказать.  Сие
забавляло, но не обнадеживало. Наблюдая, я впадал в уныние, а на следующее
утро с неба принимался валить снег. Иногда прямо посреди лета. Метеорологи
разводили руками, люди ругались. Когда же я радовался и  в  маленькую  мою
квартирку входило  чувство  успокоенности,  за  окном  водворялось  тепло.
Природа, изменчивая женщина с зеленой веточкой в  шелке  волос,  брела  по
лесным  полянам,  кивая  порхающим  пичугам,  мягкими  пальцами  растворяя
цветочные бутоны, приглашая на нектар бабочек и пчел. Но делал это  не  я!
Слава Богу, у меня хватало  разума,  чтобы  прочувствовать  действительную
истинность  происходящего.  Возможно,  я  только  самым  краешком   ощущал
настроение _т_о_г_о_, кто был причастен к погодным метаморфозам.  А  может
быть, мне мерещилось вообще все...
     - Вы совсем ничего не едите.
     Очнувшись, я медленно обвел взглядом комнату. Пронин куда-то  пропал.
Деликатес хренов! Сводник  и  пьяница!..  Сказал,  наверное,  какую-нибудь
шоколадную пошлость и улизнул.
     - А где Толик?
     - На кухне. Должно быть, спит.
     - Значит, улизнул?
     - Нет. Просто вышел.
     Я отложил вилку в сторону, кончиками пальцев  осторожно  обтер  губы.
Салфеток не было.
     - Все было очень вкусно, спасибо.
     - Пожалуйста, - в глазах ее светилась добрая  грусть.  Мне  стало  ее
жалко. Я вообще люблю жалеть людей. И чаще всего за  такие  вот  глаза,  а
иногда просто за молчание. Пугают говорливые, молчаливые привлекают.
     - Вы, правда, играете цариц?
     - Я их  _и_г_р_а_л_а_.  Давным-давно  и  один-единственный  сезон.  В
маленьком периферийном театре.
     - Искусство не бывает периферийным.
     - К сожалению, бывает...
     Не выдержав, я зевнул.
     - Пардон.  Не  спал  две  ночи,  и  вот...  -  я  опять  приготовился
оправдываться и врать, но Тамара перебила меня.
     - Две ночи копали картошку?
     - Не было никакой картошки, - признался я. - Все  чертов  спирт.  Еще
немного, и боюсь, засну прямо на стуле.
     - Я вам постелю, - глаза Тамары скользнули в  сторону.  -  Выбирайте,
диван или раскладушка?
     Вопрос не был риторическим.  И  она  вовсе  не  протягивала  мне  два
кулачка с  зажатыми  в  них  разноцветными  шашками.  От  верности  ответа
зависело ее  доброе  ко  мне  отношение.  И  нечего  было  удивляться.  За
гостеприимство платят, вот и все.
     Помедлив, я кивнул на диван.
     - Здесь, если не возражаете.
     - Не возражаю, - лицо Тамары просветлело и  вроде  даже  еще  чуточку
похорошело. Прямо на глазах она помолодела  лет  на  пять-шесть.  Женщинам
такие чудеса подвластны. И самые старые женщины - самые нелюбимые.  Молоды
- те, кого мы любим. Отсюда и решение проблемы вечности. Наши  бабушки  не
бывают старухами. Это органически невозможно.
     - Вы очень хорошая, - пробормотал я и обреченно подумал:  "Но  именно
хорошие женщины  мне  более  всего  безразличны?"  Мысль  не  приводила  в
отчаяние, но порождала немало вопросов - вопросов довольно безысходных,  и
потому я поспешил бодро подняться. На всякий случай  ухватился  за  спинку
тяжелого кресла.
     - Честное слово, вы замечательно выглядите!
     На щеках Тамары проступил легкий румянец. Ей понравились мои слова, а
мне понравился румянец.
     - Скверно, что мы завалились к вам пьяными. Надеюсь, вы нас простите?
- я напрягся, выдумывая комплимент, но ни черта не придумывалось. Мне  она
нравилась, но как-то уж очень отстранено. С такими я умею только  дружить.
Меня не тянуло к  ней,  что-то  в  нашей  обоюдной  магнитной  природе  не
срабатывало. В голове царила пустота, на  язык  напрашивалась  откровенная
банальщина. И тогда я пошел на подлог. Я представил, что вижу перед  собой
не Тамару, а ту смуглокожую незнакомку с золотым зубом. И слова немедленно
нашлись.
     -  Не  мне  это  говорить,  Томочка,  но  вы  прелесть.  Вы  чудо  из
загадочного тумана... Болтун из меня неважный, но если бы  вы  согласились
помолчать вместе со мной... Хотя бы несколько минут...
     Я вдруг сообразил, что важны даже не слова, а та энергия, которой они
заряжаются. Это сильнее смысла, а значит,  и  действеннее.  Лед  на  нашей
мерзлой реке тронулся. Какая-нибудь спелая  пэтэушница  на  мое  "чудо"  и
"загадочный туман"  ответила  бы  откровенным  хихиканьем.  Но  Тамара  не
замедлила откликнуться. Что-то ее, впрочем, тоже  удивило.  Женские  брови
забавно изогнулись, глаза сузились, чтобы в следующий миг  расшириться.  И
все-таки главное она поняла. Или очень захотела понять. А  потому  несмело
шагнула ко мне, прикусив нижнюю губу, рукой теребя ворот платья.
     - Вы...
     - Молчи! - я взял ее за тонкую горячую кисть и притянул  ближе.  Если
бы она снова попыталась заговорить или начала бы кокетничать, я  бы  ушел.
Но Тамара и впрямь  оказалась  женщиной  догадливой.  Можно  сколь  угодно
бранить женскую  половину  за  отсутствие  аналитических  талантов,  но  в
сметливости и интуиции им не откажешь. Навряд ли  мой  запрет  читался  на
лице - маски плохо читаются, однако что-то она все же умудрилась ощутить и
внутренне тотчас подчинилась чужой стратегии.
     Пальцем я коснулся ее подбородка, прошелся вдоль острых скул. Все так
же прикусив губу, она завороженно  глядела  на  меня.  С  осторожностью  я
прикрыл ей веки  и  медленно  стал  расстегивать  перламутровые  пуговицы,
берущие начало от ее шеи и по плавным холмам и впадинам сбегающие вниз. Ни
единого звука протеста, никаких гримас. Я попытался выйти  из  собственной
оболочки и полюбоваться собой со стороны. Что  это?..  Подобие  магии  или
взрослая игра, в которой  каждый  блефует  в  меру  собственных  талантов?
Кто-то изображает смущение, кто-то - влюбленность... А  что  изображал  я?
Или был все-таки самим собой? Но отчего естественное безумие не  будоражит
моего сознания, не волнует мою кровь? Мне всего-навсего интересно. Хорошо,
хоть  так.  Хуже  нет  полной  аморфности...   Кстати,   если   бы   маска
отсутствовала, и я волновался бы по-настоящему, получилось бы все  так,  а
не иначе? Я почти не ласкал Тамару, а она уже окаменела.  Или  действующий
без  любви  добивается  большего?   Что   натворит   разъяренный   хирург,
вторгнувшись в распластанное нутро больного? В медицине  нужна  трезвость,
нужно хладнокровие. Только тогда врачующему сопутствует удача. Может быть,
диковатый Распутин  воздействовал  на  своих  дам  аналогичным  образом?..
Сравнение меня покоробило.
     - Застели диван, - голос  у  меня  сел.  Порывисто  вздохнув,  словно
просыпаясь, Тамара  распахнула  глаза  и  заторможено  подчинилась.  Чтобы
собраться с силами, я присел на краешек кресла. Голова все еще  кружилась.
Не от царственной Тамары, - от Толечкиного спирта.
     Меня ничуть не удивило, когда, не прячась, хозяйка стала раздеваться.
Отвести глаза в сторону было нетрудно. Чуть позже она помогла раздеться  и
мне.
     - Ты очень ласковый, - разнежено произнесла она.  Я  поморщился.  Это
уже было тактической ошибкой, потому что относилось к  категории  штампов.
Скверно, но многие наши фразы можно предсказывать, как ту же погоду.  Если
говорить, к примеру, о неустроенности мира, о раздвоении Есенина и великом
обманщике  Алексее  Толстом,  то  наверняка  заработаешь  "демагога"   или
"чудака". А стоит поцеловать даму более пяти раз и погладить ее по  голове
с особой медлительностью, - вот ты уже и галант - нежный и ласковый...  Не
балует женщин мужская половина. Ох, не балует.
     Мы были вместе и мы были врозь. Я во всяком случае себя не обманывал.
Нас покрывала тонкая простыня. Любовники одеялом не накрываются  -  знают,
что будет жарко. Но нам пока было холодно. Хотелось спать, но о сне думать
не приходилось. На сон я обязан был еще  заработать.  Я  попробовал  снова
вообразить на ее месте смуглокожую  незнакомку,  но  память  на  этот  раз
подвела. Да и не стал бы я партнершу по танцам затаскивать в постель.  Вот
уж нелепое сочетание - телепатия и кровать. Айвазовского над писсуаром  не
вешают, хотя темы где-то и как-то...  На  мгновение  мелькнула  заманчивая
мысль дать Томочке волю, но я вовремя одумался. Ничего бы у нее не  вышло.
Я себя знал. Если  скучно,  значит  скучно.  К  тому  же  я  вынужден  был
повелевать - именно такую роль я избрал с самого начала  -  гипнотизера  и
мага-повелителя. Иного  меня  она  могла  сейчас  и  не  принять.  Словом,
оригинальное не выдумалось, и,  прижавшись  к  ней  всем  телом,  заставив
замереть в моих объятиях, я стал вполголоса нашептывать ей какой-то  бред.
Я рассказывал о  сугробах  Казахстана,  засыпающих  с  верхом  двухэтажные
домишки, о ядовито зеленых облаках Оренбурга и всех лучших  женщинах,  так
или  иначе  забредавших  в  мою  жизнь.  Особенно  долго  в  ней  они   не
задерживались, но след оставляли  -  каждая  свой.  Имен  я  не  упоминал,
повествуя  достаточно  отвлеченно,  но  между  строчками  и  при   желании
угадывалось, что во всех моих перипетиях неведомым образом  участвовала  и
она - Томочка. Подобное желание у моей сегодняшней подружки  имелось.  Она
млела от моих розово-теплых слов, а  мои  терпкие,  с  запахом  жасмина  и
ландыша воспоминания возбуждали ее лучше всяких ласк.  А  через  некоторое
время ожил и  я  сам.  Вернее,  ожило  мое  онемевшее  от  алкоголя  тело,
сообразив наконец, что рядом находится постороннее существо,  созданное  с
точки зрения мужчин замечательнейшим и единственно верным образом. А  чуть
пробудившись, тело не могло уже не откликнуться на бешеный Томочкин пульс,
и я впервые за этот вечер поцеловал ее, погладив рукой дрогнувшую излучину
ее напряженной спины.
     Все прочее представляло собой обычный механический процесс. И  когда,
выражаясь трафаретным языком, с гонкой по  долине  любви  было  покончено,
Томочка неожиданно развеселилась. Подобных изменений я  не  ожидал.  Можно
сказать, они застали меня врасплох. Вместо того, чтобы дать  мне  спокойно
уснуть, она затеяла  какие-то  детские  игры.  Этакая  перезревшая  Наташа
Ростова сорока лет с хвостиком. Она принялась  хлопать  меня  ладошкой  по
животу и изрекать глупость за глупостью.
     - Ой, какая же я нехорошая! Совратила бедного молодца!.. Ты не будешь
меня презирать?
     Я промычал что-то себе под нос. Это еще один бзик женщин  -  считать,
что они кого-то способны развратить. Мы все развращены смолоду.  Природой,
самой жизнью. И мы,  и  они.  Но  если  им  радостно  от  такого  нелепого
предположения, пусть заблуждаются. Впрочем, возможно, ошибаюсь и я. Та  же
распутница-природа не забывает  о  чистоплотности.  Собачки  с  кошечками,
справив нужду, роют задними лапками, падаль сжирается грифами и червяками,
а у  многих  людей  зудит  в  груди  нечто,  называемое  совестью.  Вполне
вероятно, что женщин можно выделить в особо чистоплотную  касту.  Мужчины,
согрешив, опасаются  последствий.  Женщины,  согрешив,  каются.  Не  очень
терзая себя, иногда с проблесками юмора, но каются. Они ближе  к  таинству
зарождения  жизни  и  потому  сильнее  чувствуют  необходимость  жизненной
чистоты. Отсюда и все их фразы, произносимые после.
     - Как быстро все может перемениться, правда? - она потрепала меня  по
голове и чмокнула в плечо. - Сегодня днем тебя  еще  не  было,  понимаешь?
Совсем не было, ни здесь, ни там. И вот ты пришел. Пришел и остался.
     Тамара прижала  ухо  к  моей  груди.  В  эту  минуту  она  напоминала
спасателя, пытающегося уловить биение уходящего. Если бы я мог, я запустил
бы внутри себя что-нибудь из старинных клавесинов и сыграл бы ей  ласковый
минует. Но единственное, что я умел, это подражать оркестровому ударнику -
монотонно, без особых изысков.
     - Первая встреча и такой откровенный финал, - ты не злишься на меня?
     - Почему я должен на злиться?
     - Ну... Все-таки, - глаза Тамары снова переменили выражение, напомнив
глаза тоскующей по хозяину дворняги.  При  всем  при  том  она  продолжала
улыбаться. Та, что идет по жизни, смеясь...
     - Скажи что-нибудь, а?
     Терпеть не могу, когда наседают. И терпеть не могу, когда  собеседник
курит. В особенности - собеседница. Только что  вы  куда-то  шли,  и  вот,
оказывается, нужно  останавливаться,  искать  спички  или  зажигалку.  Ей,
видите-ли,  приспичило.   А   вы   идиотом   топчетесь   возле,   созерцая
сосредоточенность, с которой  чахоточный  дым  всасывается  и  выдыхается,
всасывается и выдыхается. У курящих странное преимущество. Они не  спешат,
они вроде бы даже заняты делом, и тем  более  идиотское  ваше  безучастное
положение. Вы скучаете и мнетесь, а их взор прищурен и умудрен, они в  эти
секунды знают все и обо всем. И я в таких  случаях  начинаю  нервничать  и
грызть спички, но это не помогает. В спичках ощущается некое мальчишество,
в сигаретном дыму - некая общечеловеческая загадка, над которой никогда не
стыдно поразмышлять. Спрашивающая женщина  похожа  на  курящую.  И  той  и
другой словно что-то должен, и потому от обеих хочется отвернуться.
     - Молчишь и молчишь. Весь  какой-то  как  в  панцире,  -  ее  кулачок
колотнул меня по ребрам. - У тебя даже кожа какая-то каменная.
     Я  укусил  язык  и  тем  самым   спровоцировал   его   на   некоторую
разговорчивость.
     - Может быть, наоборот? В том смысле, что, может быть, я мягкий,  как
земля, которую все топчут? Знаешь, есть такие грунтовые дороги  -  в  жару
они крепче бетона, а пройдет дождь, и ничего от их крепости  не  остается.
Одна грязь и слякоть.
     - Значит, мне нужно над тобой поплакать?
     - Лучше улыбнись. Слезы никому не идут.
     - Тогда почему не улыбаешься ты? - ее лицо склонилось надо мной,  как
большая теплая луна. - У тебя такие грустные глаза.
     - Это не грусть, это страх, - честно ответил я.
     - Ты боишься меня?
     - Я боюсь всех.
     - Всех-всех? - она удивилась.
     - Всего-всего и всех-всех.
     - Вон оно что... А я думала, ты за Пронина переживаешь.
     Внезапная догадка обожгла мой мозг, и спать сразу расхотелось.
     - Да нет же... - я рывком сел, чуть отодвинув ее в сторону, и потянул
со стула одежду. - Спи, золотце. Попроведаю на кухне Толика.
     - Так я и знала, - глаза у нее опустели. - Ты думаешь, он меня любит?
     - Я ничего не думаю.
     - Тогда почему ты одеваешься?
     - Схожу покурить. Или ты против?
     Она не ответила. Безжизненной материей рука ее соскользнула  с  моего
плеча. Быстренько одевшись, я двинулся на кухню. В спину мне долетело:
     - Иди, иди! Спроси, зачем он водит ко мне своих друзей.
     - Спи, золотце, спи, - я заставил себя не оборачиваться.


     Хотелось надеяться, что Толечка спит, но  он  не  спал.  Он  сидел  в
крохотном  закутке  за  холодильником  и  в   одиночестве   пил.   Бутылка
"Столичной", видимо, выуженная из  того  же  холодильного  агрегата,  была
наполовину пуста.
     - Брось, - я взялся за бутылочное  горлышко,  но  Толечка  перехватил
руку. На меня он не смотрел.
     - Тогда давай вместе - на двоих, идет? - я огляделся в поисках посуды
и взял с полочки пару  эмалированных  кружек  с  затейливыми  ягодками  на
боках. Наблюдая, как я разливаю по кружкам прозрачную, такую безобидную на
вид водку, Толечка всхлипнул.
     - Чего ты? - я ткнул его кулаком в плечо.
     Он всхлипнул еще раз.
     - Разве я виноват? Ты мне скажи, виноват?
     - Нет, - я придвинул к нему одну из кружек. -  Никто  не  виноват.  И
никогда. Как говорится, обстоятельства...
     - То-то и оно...
     Мы чокнулись  кружками  и,  шевеля  кадыками,  кое-как  управились  с
горькими порциями.
     - Всего и делов, - я поднялся. - А теперь расходимся. Я домой,  ты  к
ней.
     Он испуганно замотал головой.
     - Я не могу! Ты что? Нет!..
     -  Дурак!..  -  я  попытался  прищелкнуть  невидимым   кнутом   перед
опьяневшим верблюжьим караваном мыслей, но ожидаемого хлопка  не  услышал.
Пьяные не владеют кнутом, а мне нужен был белый верблюжонок - добрый,  еще
не научившийся плеваться и не умеющий бить близстоящих голенастыми ногами,
- такой, чтобы было приятно гладить его белую шелковистую шерсть и чтоб  в
агатовых больших глазах сияло неомраченное доверие. Такого верблюжонка  не
находилось. Серым и лохматым пятном  стадо  металось  от  виска  к  виску,
раскачивая мою тяжелую нездоровую голову.
     - Ладно, - пробормотал я, - мне пора.
     - Погоди! Ты куда? - всполошившись, Толечка ухватил меня за руку. - А
ей что я скажу?
     Я не без труда расцепил его суховатые пальцы на своем запястье.
     - Что хочешь, то и говори.
     - Легко сказать!..
     - Тогда скажи про меня что-нибудь свинское. Скажи: мавр  сделал  свое
дело и отвалил.
     - Она обидится, ты что?!
     - На меня, но не на тебя.
     - Я так не могу!..
     - Ну и зря! Ты - это ты, а она - это она, - мутно произнес я, на ходу
соображая, чем бы закончить. - Чего ты от меня хочешь? Кольца желаний? Нет
у меня кольца. И лампы нет. Я тебе не Алладин.
     - Но ты мне друг!
     - Именно поэтому я ухожу.
     Я шагнул к выходу и оглянулся.
     - Иди к ней, дурила. Иди!..
     С засовом я справился, с цепочкой тоже. Путь был  свободен.  Мышиного
цвета ступени -  числом  более  трех  десятков  вновь  промелькнули  перед
глазами мехами единой, изуверски растянутой гармони. Старая щербатая дверь
подъезда, должно  быть,  проскрипела  вслед  ругательство,  захлопнувшись,
проставила точку.  А  может,  и  восклицательный  знак.  Кирпичный  домина
беззвучно плюнул мне в спину. Я покорно утерся.



 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1142 сек.