Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Андрей ЩУПОВ - ГАММА ДЛЯ СТАРШЕКЛАССНИКОВ

Скачать Андрей ЩУПОВ - ГАММА ДЛЯ СТАРШЕКЛАССНИКОВ

                            ЛЯ И СИ В ОДНОМ НАЖАТИИ

     Ночь меня не устраивала, ночь мне была не нужна, и время, попятилось,
с ворчанием уступив припозднившемуся гуляке вечер.
     Не такое уж большое одолжение, если разобраться. Сколько у него таких
вечеров в загашнике! Зимних и летних, пыльных и  пасмурных  -  словом,  на
любой выбор и на любой вкус. Специально я не заказывал.  Согласен  был  на
любой. И мне выдали теплый, двубортный, из темного  габардина,  с  первыми
блестками звезд и  усталым  дыханием  ветра.  Я  напялил  его  на  себя  и
удовлетворенно крякнул. Все оказалось впору и по размеру. Можно было смело
шагать  домой,  временами   представляя   себя   младенцем,   подброшенным
равнодушными родителями к крыльцу чужого не моего города.
     На улицах _м_о_е_г_о_ чужого города сыпал  снег,  и  я  способен  был
видеть себя со стороны и с  высоты  лет.  Существо,  оставшееся  внизу,  в
сапожках, пальтишке и варежках, принадлежало к разряду романтиков.  Кругом
белел первозданный снег и  только  крышки  канализационных  люков  чернели
вызывающими пятнами - этакими каплями  дегтя  в  медовой  бочке,  кляксами
посередине страницы. Существо в пальтишке подбрело  к  ближайшему  люку  и
стало терпеливо присыпать его снегом. Присыпав, удовлетворенно  вздохнуло,
искательно огляделось. Даже  романтикам  порой  необходимо,  чтобы  кто-то
видел их светлые усилия в напрасном.
     Все так же сверху я показал  мальчонке  большой  палец  и  улыбнулся.
Хотелось, чтобы он поверил в мою улыбку. Детям  мало  улыбаться,  им  надо
улыбаться _и_с_к_р_е_н_н_е_.  Каким-то  шестым  чувством,  похлеще  всяких
собак, они улавливают чужую фальшь и отворачиваются. Этот  не  отвернулся.
Возможно, поверил мне,  а  возможно,  сделал  вид,  что  поверил.  Я  ведь
упомянул: он принадлежал к разряду романтиков,  а  романтики  великодушны.
Продолжая улыбаться его румяным  щекам,  я  вспомнил  желтые  косички  еще
одного малолетнего романтика - девочки. Уже из лета,  из  месяца  августа,
того самого времени, когда вечерние марафоны  по  улицам  приносят  больше
грязи, чем здоровья. Малышка стелила поверх луж газеты  и  плакала,  видя,
как быстро они намокают. Она боролась с лужами,  она  хотела,  чтобы  люди
гуляли по сухому и чистому...
     Я сморгнул. Видение чужого города  и  маленьких  фигурок  рассыпалось
сахарными кубиками, растаяло в гремучем кипятке.
     Коньяк, спирт и водка при минимуме закуски  мало  чем  отличаются  от
серной  кислоты.  Желудок   болезненно   содрогнулся,   норовя   изрыгнуть
содержимое вверх по пищеводу. Мозг же  посылал  директивы  иного  порядка:
растворять, переваривать, употреблять в дело. Организм  глухо  бурлил,  по
всей видимости, затевая бунт. Директивы ему не нравились. Возможная  месть
в виде прободной язвы вызывала у  него  злорадное  довольство,  а  у  меня
приступы ярости. Мы  играли  в  перетягивание  каната  -  каждый  на  свою
сторону.
     Не обращая внимания на поздний  час,  какая-то  женщина  в  платке  и
тренировочном костюме чинила забор  возле  приусадебного  участка.  Чинила
по-женски, неумело. Гвоздь  у  нее  все  время  загибался,  она  терпеливо
принималась его выпрямлять и снова вколачивала в  дерево.  Мне  захотелось
отнять у нее молоток, шарахнуть по гвоздю так, как  он  этого  заслуживал,
но,  скромно  отвернув  голову,  я  прошествовал  мимо.  Шагая  по  парку,
почувствовал головокружение и точно  подстреленный  снайпером  рухнул  под
раскидистыми акациями.
     В коротком забытьи ничего не видел, но чувствовал, как шевелятся  под
черепом жуки-короеды, прогрызая извилины, как душит кто-то, навалившись на
грудную клетку бизоньим весом. Очнулся от собачьего лая.
     Похожая на крупного теленка, московская сторожевая припадала к земле,
скалилась и рычала. Оказалось, что не на  меня.  Поблизости  расположилось
кошачье семейство. Мать преспокойно возлежала  на  травке,  рыжий  котенок
путано бродил вокруг нее. Папаша, так  мне  по  крайней  мере  подумалось,
стоял на полпути между семьей  и  собакой.  Особой  тревоги  он  также  не
выявлял. Хвостом воинственно  лупил  себя  по  бокам,  вприщур  глядел  на
сторожевую.
     Сердце окутал страх. Вздрогнув, я  кое-как  поднялся.  Садюга-муравей
жалил ногу, забираясь под брючину выше и выше, а я знал, что завтра  опять
настанут холода. Слишком уж спокойно взирали коты на  собаку,  слишком  уж
зло хрипела последняя. Муравей шел не  в  счет,  хотя  и  его  можно  было
приплюсовать к увиденному. В этом мозаичном мире все они  занимали  строго
определенные места. Псу не пристало  сомневаться  в  правоте  собственного
лая, коту было плевать на этот лай. Для них все было естественным. Они  не
собирались сходить с ума. Я был скроен из таких же молекул, как и они, пил
воду и дышал кислородом. Но при всем  сходстве  и  подобии  я  представлял
собой иное создание. И дело заключалось не в психастении. Я  ощущал  чужую
дрожь, чужой страх. Ощущал даже в том случае,  когда  жертвы  пребывали  в
полнейшем спокойствии.  Посторонний  вскрик  вызывал  у  меня  содрогание,
обморок женщины на экране скрючивал пополам. И  там,  где  других  спасает
равнодушие, меня спасало ненастье. Жмурясь и прикрываясь руками, я  словно
нажимал невидимые кнопки, напрягая  тучи,  магнитом  притягивая  к  городу
ураганные ветры, метель и град. Улицы начинали пузыриться от ливней,  снег
торопливо присыпал  пугающие  меня  следы.  Работники  прогноза  терялись,
ничего подобного не мог припомнить ни один из живущих в городе старожилов.
     Пассажиры гибнущего самолета...
     Последние минуты перед ударом. Вой, сутолока -  и  каждый  неожиданно
наедине с самим собой. Даже супруги. "Я" в предчувствии скорой  кончины  и
зеркало, выплывающее из багрового тумана, в глубине которого уже не ты,  а
костлявая с косой.
     Порой, пожалуй, даже слишком часто  за  последнее  время,  я  начинаю
сознавать, что ощущают люди в такие минуты, в таком самолете. Более  того,
я начинаю ясно понимать, что и сам я один из  них,  -  пассажир  гибнущего
лайнера под названием Земля, человек, предчувствующий катастрофу. Человек,
а не абстрактный эквивалент Тьюринга.
     Собака  продолжала   рычать,   -   одной-единственной   терции   было
недостаточно, чтобы пробудить шторм. Мои ненастья  всегда  запаздывали.  И
снова в далекие  дремлющие  города  вползали  танки  и  бронетранспортеры.
Солдаты в ватниках  и  бронежилетах,  топорщась  автоматами,  семенили  по
улицам. От  обилия  оранжевых  сдвоенных  "валетом"  магазинов  их  грузно
покачивало. Девушка с гранатой пряталась за останками стены. Длинную  косу
она обмотала вокруг шеи, чтоб не мешалась, а ее брат, чернобородый горец с
"базукой" на плече, выглядывал в окно, карауля подходящий момент...
     Жить долее было невозможно, и снова я пошел на обман, воззвав к тому,
что обычно  именуют  куражом.  Инкубационным,  неестественным  способом  я
воспроизвел на свет злость - хлипкую,  не  слишком  живучую,  но  все-таки
вполне эффективную. Мир обижал меня, и я прибег к самому глупому и  самому
простому - перешел в контрнаступление. В пса я  запустил  палкой,  в  кота
смачно плюнул и замахнулся. Все еще пьяный, преображенный куражом,  грозно
зашагал по аллее. Алгоритм был избран наипримитивнейший: бить превентивно,
не дожидаясь синяков и шишек.
     На  одной  из  скамеек  сидели  разодетые  в  пух  и  прах  девицы  и
нарисованными ртами прикладывались к баночкам с пивом. Я плюхнулся рядом и
грубо поинтересовался:
     - Вопрос на засыпку! Почему грудь, ноги и все такое только в  кино  и
романах? Почему в реальной жизни одни лахудры?.. Вы вот женщины  в  летах,
можно сказать, пожили - вот и ответьте желторотому юнцу!
     - Юнец нашелся! - девицы  зафыркали.  -  Самая  отзывчивая  поспешила
просветить:
     - Нам всего-то по шестнадцать.
     - Да? - несказанно удивился я.
     - Ква-а! - дразнясь, протянули они.
     - Вот и я говорю: опыт, зрелость и все такое...
     Девицы одна  за  другой  встали,  виляя  костлявыми,  а  может  быть,
стройными бедрами, двинулись в темноту. Я заорал им вслед.
     - Молодые еще - носом вертеть!
     Рядом остановился скособоченный на одну сторону пенсионер с  крупным,
изъеденным жизнью носом. Зыркнув на  удаляющихся  девиц,  он  одобрительно
закивал головой.
     - Так их, молодой человек! Так!.. Еще молоко на губах не  обсохло,  а
уже штукатурятся.
     - Сам ты молодой человек! - огрызнулся я. - Не молоко, а помада.
     Пенсионер обиделся и заковылял прочь.
     Посидев еще немного, я  сосчитал  количество  скамеек  в  скверике  и
прикинул,  сколько  всего  здесь  может  быть  насажено  тополей.   Первое
попытался помножить на второе, и получилось что-то очень  приличное.  Даже
если выразить в рублях.
     Да-с, господа! Даже если выразить в рублях... Деревянных,  привычных,
родных, столь часто ошивающихся  где-то  вне  наших  карманов,  вне  наших
кошельков. И пусть знают где-нибудь там - где светло от перстней  и  черно
от смокингов, что парижскому "портмоне"  я  всегда  предпочту  наш  бедный
залатанный российский кошелек. В этом, если хотите,  и  будет  заключаться
мой маленький патриотизм.
     Патриотизм   мой   маленький...   Мой   маленький,   но    удаленький
патриотизм... Слова вращались по кругу, мозг  пробуксовывал,  не  понимая,
чего от него хотят. А я от него ничего и не хотел.  Потому  что  не  знал,
чего должны хотеть от собственного  интеллекта  нормальные  люди.  В  моем
возрасте и в моей ситуации...
     Митька меня уверял: прозорливость - это дар. Кто умеет заглядывать  в
прошлое  с  будущим,  обязан  работать   на   человечество.   Потому   что
человечество плывет на пароходе, а пароход плывет в тумане.  Без  лоцманов
ему трудно. И дар - это прежде всего обязанность. И его  нельзя  скрывать,
нельзя  профукивать  на  мелочи...  Глядя  на  Митьку,  я  поражался   его
уверенности. О моем даре он мало что знал, но о том, как его использовать,
знал все доскональнейшим образом. Наверное, это было нормально. Те, кто не
умеют, всегда знают - как, и наоборот...
     Я снова зашагал по тротуару, не  забывая  о  превентивной  стратегии.
Изумленный мир несколько поутих, -  клиент  отказывался  воспринимать  его
пассионарно и может быть, даже временно восстал. Мир растерянно  отступил,
и, пользуясь этим, я продолжал безнаказанно  обижать  его  представителей.
Целующейся  парочке  я  погрозил  пальцем,  помоечных   голубей   вспугнул
пронзительным свистом, прохожему, поинтересовавшемуся временем, назвал  то
самое число, что получил перемножением тополей на скамейки. Остановив двух
гогочущих оболтусов, мне доставило  удовольствие  строго  поинтересоваться
документами. Документов не оказалось, и я повел их в отделение. Парни  шли
неохотно, то и дело оценивающе поглядывали на меня,  явно  прикидывая,  не
навешать ли мне фонарей. Я поводил их по городским улицам и в конце концов
затащил на территорию какого-то склада.  Сонному  вохровцу  было  сказано:
"Это со мной." Он с подозрением оглядел парней, но промолчал.
     - Вот так, братцы! - обратился я к приунывшим парням. - Вот вы уже  и
на чужбине. А ведь дома оно лучше, верно?
     Они хмуро согласились.
     - Значит, договариваемся так. Если хотите, чтобы все было тип-топ, то
скоренько и с настроением прибираем все дорожки. Чтоб ни одного фантика  и
ни одной газетки!
     - Чего мы такого сделали? - гундосо протянул тот, что был повыше.
     -  Не  сделали,  но  могли  сделать,  -  я   пошевелил   бровями.   -
Профилактика, парни. Вневедомственный  указ  номер  сорок  пять,  подпункт
третий. Все ясно?
     Не слишком синхронно эти олухи качнули крепкими головенками.
     - Вот и ладушки! И не глядеть букой! Выше нос!..
     По пути к проходной я подцепил бесхозную вязку  двужильного  провода.
По сути дела - своровал,  но  своровал  из  принципа  -  протестуя  против
бесхозности.  Все  у  того  же  вахтера  грозно  попросил  номер  телефона
начальника Урюпина. Вахтер побагровел, как маков цвет, и признался, что не
знает ни телефона, ни самого Урюпина,  что  он  здесь  недавно  и  еще  не
обжился. Я махнул на него рукой и вышел с территории.
     Заметно похолодало. Пришлось поднять у рубашки ворот, а руки спрятать
в карманы. Моток провода я еще раньше повесил на ветку куста.  Провод  был
мне не нужен.
     Будущее  Земли...  Паутина  ссохшегося  и  завалившегося   в   уголок
вселенной паучка. Чего-то он там  недоплел,  а  многих  так  и  недодушил.
Перевернуть бы бинокль задом наперед. Чем дальше, тем  лучше.  А  выгоднее
совсем не глядеть.  Пусть  вон  Митька  смотрит.  Он  спит  и  видит,  как
становится в один прекрасный день экстрасенсом. И  даже  карточки  ко  лбу
каждый день прикладывает. Пытается угадать, что на  них  написано.  Может,
когда-нибудь у него это получится?.. Дело в том, что у  Митьки  комплексы.
Ему дьявольски необходима хоть какая-нибудь самореализация. Самое  простое
- жениться и родить пару сыновей. Или стать провидцем. Если  бы  это  было
возможно, я охотно поменялся бы с ним местами. Но подобных услуг нам никто
не предлагает. Живи тем, чем наделили. Ибо  наделяют  многим.  И  Митькино
многое, пожалуй, перевешивает мое...
     Город потихоньку засыпал, а я работал и работал  ногами,  внимательно
считая шаги.  После  первых  двух  сотен  я  сбился.  Слишком  много  слов
следовало уложить в один шаг. А вскоре я добрался до дома.
     Кураж  -  штука  живучая,  и,  оказавшись  в  квартире,  я  продолжал
задиристо озирать стены. В углу, за диваном, притаилась гитара.  Отверстие
в деке напоминало распахнутый рот. Из этого рта выползла муха и,  взлетев,
пересела на гриф. Настроение у нее, видимо,  было  бодрое.  Она  энергично
потирала лапки, словно собиралась взять да заиграть. Какой-нибудь  мушиный
гимн из трех-четырех аккордов. Молодой и глупый комар радостно кружил  под
потолком. Юность есть юность. Кровь моя его не интересовала. Он  радовался
силе упругих крыльев, свободе полета и невесомости.  Вспомнив  равнодушных
котов, я поднатужился и плюнул. Что-то не сработало, -  слюна  перепачкала
подбородок и грудь.
     - Вот, значит, как? - взяв со стола нож, - один на двоих  я  двинулся
на комара с мухой. Наверное, в биллионный раз человек  доказывал  природе,
что он есть венец всего самого-самого. Комара я обратил в бегство, а  муху
напугал до такой степени, что, уносясь прочь,  она  с  силой  ударилась  в
стекло - обман всех насекомых и без сознания свалилась  на  подоконник.  Я
довольно захохотал. С чужими невзгодами  собственные  -  не  так  страшны.
Злость проходила. Наплывало  отчаяние.  Словно  к  спасательному  кругу  я
ринулся к телефону. Память хранила еще парочку имен, что внушали  надежду.
Занято... Опять занято... И у Митьки, и у них. Швырнув трубку, я заметался
по комнатам. Заглянув на кухню, обнаружил на столе коробку.  Так  и  есть,
навещала мама, но не застала. Блудные сыновья вечно шляются... Я приподнял
картонную крышку и полюбовался тортом. Я любил домашние торты. Мама всегда
это помнила.
     Вернувшись к телефону, напялил на себя джемпер  и  косо  взглянул  на
градусник за окном. Выходит, Толечке с Тамарой я наврал. Но ведь не знал я
тогда еще, что повстречаю котов и пса! Не знал и не мог знать. Маятниковый
тоннель не походил на привычные нам тоннели. Сеть непроглядных катакомб  -
вот чем являлся этот самый тоннель...
     С упорством  я  накручивал  диск,  но  телефон  находился  в  игривом
настроении, соединяя меня с кем угодно, но только не с Эллой, не Полиной и
не Митькой. Кооператив, баня, какой-то загс... Дважды меня  разворачивали,
не дав сказать и слова.
     - Эллочку тебе?.. А табуретом не хочешь? По загривку?..
     Утомленный, я сдался. Присел за стол и  обхватил  голову  руками.  За
окном выл ветер. Со всех сторон к городу слетались рокочущие тучи.
     - Гад! - сказал  я  телефону,  и  он  немедленно  хрюкнул,  залившись
смешливой трелью.
     - Да! - рявкнул я, хватая трубку.
     - Ты что так орешь? Не в настроении?.. Это Элла.
     Дыхание у меня перехватило. Все-таки есть на земле Бог.  Чудо  -  это
когда уже не ждешь...
     - Элла! Приходи ко мне! Немедленно!
     - Прямо сейчас? Ты с ума сошел. На улице творится несусветное.
     - Если не придешь, будет еще хуже.
     - Нет, прямо  сейчас  я  не  могу.  Я  думала  -  поболтаем.  Или  ты
заскочишь. У меня тут Митька сидит. Вот с такими ногтями. Так заскочишь?
     - Извини. У меня болит голова.
     - Голова?
     - Мозг, - пояснил я. - Лобные доли... И еще  кипит  чайник.  В  общем
извини, родная. До связи!  -  я  положил  трубку.  Несколько  минут  сидел
неподвижно, затем встал и, старчески шаркая, отправился на кухню.  Отрезал
себе кусок торта и, запивая холодной водой, принялся жевать.
     Тополя за окном уже не шелестели - они стегали друг  дружку  листвой,
стегали наотмашь, без сожаления избавляясь от хрупких ветвей. Легче всего,
наверное, переносил непогоду тот коренастый тополек,  на  который  залазил
Толечка. Ему было не  с  чем  расставаться  -  этому  древесному  огрызку.
Отсутствие листьев сводило его парусность на нет.  Бедолага.  Ни  рук,  ни
ног, ни листьев... Я поморщился. Мне попался  запеченный  в  торте  волос.
Подцепив его с языка, я счистил с него крем и заплакал. Волос  был  совсем
седой.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0442 сек.