Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

Скачать Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

 
        "10. СТЕНЫ ПАДАЮТ"

     Неизвестный, по прозвищу  Вернер, был  человек,  уставший от жизни и от
борьбы. Было время, когда он очень сильно любил жизнь, наслаждался  театром,
литературой,  общением с людьми;  одаренный  прекрасной  памятью  и  твердой
волей,  изучил  в  совершенстве  несколько европейских языков,  мог свободно
выдавать себя  за немца, француза или  англичанина.  По-немецки  он  говорил
обычно с  баварским акцентом, но  мог, при желании, говорить, как настоящий,
прирожденный берлинец. Любил хорошо одеваться, имел прекрасные манеры и один
из  всей  своей  братии,  без  риска  быть  узнанным,   смел  появляться  на
великосветских балах.
     Но уже давно, невидимо для товарищей, в душе его зрело темное презрение
к людям; и  отчаяние там  было,  и тяжелая,  почти смертельная усталость. По
природе своей скорее математик, чем поэт, он не знал до сих пор  вдохновения
и экстаза  и минутами чувствовал  себя как безумец,  который ищет квадратуру
круга в лужах человеческой  крови. Тот враг, с которым он ежедневно боролся,
не  мог внушить  ему  уважения  к  себе;  это  была  частая  сеть  глупости,
предательства  и  лжи,  грязных плевков,  гнусных  обманов.  Последнее,  что
навсегда,   казалось,  уничтожило  в  нем  желание  жить,-   было   убийство
провокатора, совершенное им по поручению организации. Убил спокойно, а когда
увидел это мертвое, лживое, но теперь спокойное и все же жалкое человеческое
лицо -  вдруг перестал уважать себя и  свое дело.  Не то чтобы  почувствовал
раскаяние,  а просто  вдруг  перестал ценить  себя,  стал  для  себя  самого
неинтересным, неважным, скучно-посторонним. Но  из организации,  как человек
единой, нерасщепленной  воли, не  ушел и внешне  остался  тот  же - только в
глазах залегло что-то холодное и жуткое. И никому ничего не сказал.
     Обладал он и еще одним редким свойством: как есть люди, которые никогда
не знали  головной  боли,  так он не знал, что такое страх.  И  когда другие
боялись,  относился к этому без осуждения, но  и без особенного  сочувствия,
как  к довольно распространенной  болезни,  которою сам,  однако, ни разу не
хворал.  Товарищей  своих,  особенно Васю Каширина, он  жалел;  но  это была
холодная, почти  официальная  жалость,  которой не чужды  были,  вероятно, и
некоторые из судей.
     Вернер понимал, что казнь не  есть просто  смерть, а что-то другое,- но
во всяком случае решил встретить ее спокойно, как нечто постороннее: жить до
конца так, как будто ничего не произошло и не произойдет. Только этим он мог
выразить  высшее  презрение к  казни  и  сохранить  последнюю,  неотторжимую
свободу духа. И на суде  -  и  этому, пожалуй, не поверили бы даже товарищи,
хорошо знавшие его холодное бесстрашие и надменность,- он думал не о  смерти
и не о жизни: он сосредоточенно, с глубочайшей  и спокойной внимательностью,
разыгрывал  трудную шахматную партию.  Превосходный игрок  в шахматы,  он  с
первого  дня  заключения начал  эту  партию  и продолжал  безостановочно.  И
приговор, присуждавший его к смертной казни  через повешение, не сдвинул  ни
одной фигуры на невидимой доске.
     Даже то,  что партии кончить  ему, видимо, не придется,  не  остановило
его; и утро последнего дня, который оставался ему на земле, он начал с того,
что исправил один вчерашний не совсем удачный ход. Сжав опущенные руки между
колен,  он  долго  сидел  в  неподвижности;  потом  встал  и  начал  ходить,
размышляя. Походка у него была особенная: он несколько клонил вперед верхнюю
часть  туловища и крепко и четко бил землю каблуками  - даже на  сухой земле
его  шаги оставляли  глубокий  и приметный след. Тихо,  одним  дыханием,  он
насвистывал несложную итальянскую арийку,- это помогало думать.
     Но дело  в этот раз шло почему-то плохо. С неприятным чувством,  что он
совершил какую-то крупную, даже грубую ошибку, он  несколько раз возвращался
назад  и проверял  игру  почти сначала.  Ошибки не  находилось,  но  чувство
совершенной  ошибки  не  только  не  уходило,  а  становилось все  сильнее и
досаднее. И  вдруг явилась неожиданная и обидная мысль: не в  том ли ошибка,
что игрою в шахматы он хочет отвлечь свое внимание  от казни и оградиться от
того страха смерти, который будто бы неизбежен для осужденного?
     - Нет, зачем  же!  -  отвечал он  холодно и  спокойно закрыл  невидимую
доску.  И с  той же сосредоточенной  внимательностью, с  какою играл,  будто
отвечая на строгом экзамене,  постарался дать  отчет в ужасе и безвыходности
своего положения: осмотрев камеру,  стараясь не пропустить ничего,  сосчитал
часы, что остаются  до  казни,  нарисовал  себе  приблизительную  и довольно
точную картину самой казни и пожал плечами.
     - Ну? - ответил он кому-то полувопросом.- Вот и все. Где же страх?
     Страха действительно не было. И не только не  было страха, но нарастало
что-то как бы  противоположное ему - чувство  смутной,  но огромной и смелой
радости. И ошибка, все еще  не найденная, уже  не  вызывала  ни  досады,  ни
раздражения, а также  говорила громко о чем-то хорошем и неожиданном, словно
счел он умершим близкого дорогого друга, а друг этот оказался жив и невредим
и смеется.
     Вернер  снова  пожал  плечами  и попробовал свой  пульс:  сердце билось
учащенно, но крепко и ровно, с особенной звонкой силой. Еще раз внимательно,
как новичок,  впервые попавший в тюрьму, оглядел стены, запоры, привинченный
к полу стул и подумал:
     ?Отчего мне так легко,  радостно и свободно? Именно свободно. Подумаю о
завтрашней казни - и как будто ее нет. Посмотрю на  стены - как будто  нет и
стен. И так  свободно, словно я не в тюрьме, а только что вышел  из какой-то
тюрьмы, в которой сидел всю жизнь. Что это??
     Начинали  дрожать руки - невиданное для Вернера  явление. Все  яростнее
билась  мысль.  Словно огненные языки вспыхивали в  голове  -  наружу  хотел
пробиться огонь  и  осветить  широко  еще  ночную, еще  темную даль.  И  вот
пробился он наружу, и засияла широко озаренная даль.
     Исчезла мутная усталость, томившая Вернера два последние года, и отпала
от  сердца мертвая,  холодная,  тяжелая змея с закрытыми глазами и мертвенно
сомкнутым ртом - перед лицом смерти возвращалась, играя,  прекрасная юность.
И это  было больше, чем прекрасная юность.  С тем удивительным просветлением
духа, которое в редкие минуты осеняет человека и поднимает его на высочайшие
вершины  созерцания,  Вернер вдруг  увидел  и жизнь  и  смерть  и  поразился
великолепием невиданного  зрелища. Словно шел  по узкому, как  лезвие  ножа,
высочайшему горному  хребту и на одну сторону видел жизнь, а на другую видел
смерть, как  два  сверкающих,  глубоких,  прекрасных  моря,  сливающихся  на
горизонте в один безграничный широкий простор.
     - Что это! Какое божественное зрелище! - медленно сказал он, привставая
невольно  и выпрямляясь,  как  в присутствии высшего  существа. И, уничтожая
стены,  пространство  и  время стремительностью  всепроникающего  взора,  он
широко взглянул куда-то в глубь покидаемой жизни.
     И новою предстала жизнь. Он не пытался, как прежде, запечатлеть словами
увиденное,  да и не  было  таких слов на все  еще бедном,  все  еще  скудном
человеческом языке. То маленькое, грязное и злое, что будило в нем презрение
к людям и порою вызывало  даже отвращение к виду человеческого лица, исчезло
совершенно: так для человека, поднявшегося на воздушном шаре, исчезают сор и
грязь тесных улиц покинутого городка, и красотою становится безобразное.
     Бессознательным движением Вернер шагнул к столу и оперся на него правой
рукою.  Гордый  и  властный  от природы,  никогда  еще не  принимал он такой
гордой, свободной и  властной позы, не поворачивал шеи  так, не глядел так,-
ибо  никогда  еще  не  был  свободен и  властен, как  здесь,  в  тюрьме,  на
расстоянии нескольких часов от казни и смерти.
     И новыми предстали люди, по-новому милыми и  прелестными показались они
его  просветленному  взору.  Паря над временем, он  увидел ясно,  как молодо
человечество, еще вчера только зверем завывавшее в лесах; и то, что казалось
ужасным  в людях,  непростительным  и гадким, вдруг стало милым,- как мило в
ребенке  его неумение  ходить  походкою  взрослого,  его  бессвязный  лепет,
блистающий  искрами гениальности, его  смешные  промахи,  ошибки  и жестокие
ушибы.
     - Милые вы мои! - вдруг неожиданно улыбнулся Вернер и сразу потерял всю
внушительность  своей позы,  снова  стал  арестантом,  которому и  тесно,  и
неудобно взаперти, и скучно немного от надоевшего пытливого глаза, торчащего
в плоскости  двери.  И странно:  почти  внезапно  он позабыл  то, что увидел
только что так выпукло и ясно; и еще страннее,- даже и вспомнить не пытался.
Просто  сел поудобнее, без обычной сухости в положении тела, и  с  чужой, не
вернеровской, слабой и нежной улыбкой оглядел стены и решетки. Произошло еще
новое, чего никогда не бывало с Вернером: вдруг заплакал.
     - Милые товарищи мои! - шептал он и плакал горько.- Милые товарищи мои!
     Какими  тайными путями  пришел  он от  чувства  гордой  и  безграничной
свободы к этой нежной и страстной жалости? Он не знал и не  думал об этом. И
жалел ли он их, своих милых товарищей, или что-то другое,  еще более высокое
и страстное таили в себе его слезы,- не знало  и этого его вдруг воскресшее,
зазеленевшее сердце. Плакал и шептал:
     - Милые товарищи мои! Милые вы, товарищи мои!
     В  этом горько  плачущем и  сквозь слезы улыбающемся  человеке никто не
признал бы  холодного и надменного, усталого и дерзкого  Вернера - ни судьи,
ни товарищи, ни он сам.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1162 сек.