Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

Скачать Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

 
        "11. ИХ ВЕЗУТ"

     Перед  тем как  рассаживать  осужденных по  каретам,  их  всех  пятерых
собрали  в  большой  холодной  комнате  со  сводчатым потолком,  похожей  на
канцелярию, где больше  не работают, или на  пустую  приемную.  И  позволили
разговаривать между собою.
     Но только Таня Ковальчук  сразу  воспользовалась позволением. Остальные
молча  и  крепко пожали руки, холодные, как лед,  и  горячие, как огонь,-  и
молча,  стараясь не  глядеть друг  на  друга, столпились неловкой рассеянной
кучкой.  Теперь,  когда они  были вместе, они как бы совестились  того,  что
каждый из них испытал  в одиночестве; и глядеть  боялись, чтобы не увидеть и
не   показать  того  нового,  особенного,  немножко  стыдного,  что   каждый
чувствовал или подозревал за собою.
     Но  раз,  другой  взглянули,  улыбнулись  и  сразу  почувствовали  себя
непринужденно и просто, как прежде:  никакой перемены не произошло, а если и
произошло что-то, то так ровно легло на всех, что для каждого в  отдельности
стало незаметно. Все говорили и  двигались странно: порывисто, толчками, или
слишком  медленно, или  же  слишком быстро; иногда  захлебывались  словами и
многократно  повторяли  их,  иногда  же  не  договаривали начатой  фразы или
считали ее сказанной - не замечали  этого. Все щурились и с любопытством, не
узнавая, рассматривали обыкновенные вещи, как люди, которые ходили в очках и
вдруг сняли их; все часто и резко оборачивались назад, точно все время из-за
спины  их кто-то окликал и что-то показывал.  Но не замечали они  и этого. У
Муси и  Тани  Ковальчук  щеки и  уши  горели; Сергей  вначале был  несколько
бледен, но скоро оправился и стал такой, как всегда.
     И  только  на  Василия  обратили  внимание.  Даже   среди  них  он  был
необыкновенен и  страшен. Вернер  всколыхнулся и тихо  сказал  Мусе с нежным
беспокойством:
     - Что это, Мусечка? Неужели он того, а? Что? Надо к нему.
     Василий откуда-то  издали, точно  не  узнавая,  посмотрел  на Вернера и
опустил глаза.
     - Вася, что это у тебя с  волосами, а? Да ты что? Ничего, брат, ничего,
ничего, сейчас кончится. Надо держаться, надо, надо.
     Василий молчал. И когда начало уже казаться, что он  и совсем ничего не
скажет,  пришел  глухой, запоздалый,  страшно далекий ответ:  так на  многие
зовыы могла бы ответить могила:
     - Да я ничего. Я держусь.
     И повторил.
     - Я держусь.
     Вернер обрадовался.
     - Вот, вот. Молодец. Так, так.
     Но встретил темный,  отяжелевший, из глубочайшей дали устремленный взор
и подумал  с мгновенною тоскою; ?Откуда он смотрит? Откуда он  говорит?? И с
глубокое нежностью, как говорят только могиле, сказал:
     - Вася, ты слышишь? Я очень люблю тебя.
     - И я тебя очень люблю,- ответил, тяжело ворочаясь, язык.
     Вдруг Муся взяла  Вернера за руку и, выражая  удивление,  усиленно, как
актриса на сцене, сказала:
     - Вернер, что с тобой? Ты сказал:  люблю? Ты никогда никому не говорил:
люблю. И отчего ты весь такой... светлый и мягкий? А, что?
     - А, что?
     И,  как  актер, также  усиленно  выражая то,  что он чувствовал, Вернер
крепко сжал Мусину руку:
     - Да, я теперь очень люблю. Не говори другим, не надо,  совестно,  но я
очень люблю.
     Встретились  их взоры  и вспыхнули  ярко, и все  погасло кругом:  так в
мгновенном  блеске молнии гаснут все иные огни, и бросает на землю тень само
желтое, тяжелое пламя.
     - Да,- сказала Муся.- Да, Вернер.
     - Да,- ответил он.- Да, Муся, да!
     Было понято  нечто и утверждено ими  непоколебимо. И, светясь  взорами,
Вернер всколыхнулся снова и быстро шагнул к Сергею.
     - Сережа!
     Но ответила Таня Ковальчук.  В  восторге,  почти плача  от  материнской
гордости, она неистово дергала Сергея за рукав.
     - Вернер, ты послушай! Я тут о нем плачу, я убиваюсь а он - гимнастикой
занимается!
     - По Мюллеру? - улыбнулся Вернер.
     Сергей сконфуженно нахмурился:
     - Ты напрасно смеешься, Вернер. Я окончательно убедился...
     Все  рассмеялись. В  общении  друг  с  другом  черпая крепость и  силу,
постепенно  становились они  такими,  как прежде, но не  замечали  и  этого,
думали, что  все  одни  и те же.  Вдруг Вернер оборвал смех и с чрезвычайною
серьезностью сказал Сергею:
     - Ты прав, Сережа. Ты совершенно прав.
     - Нет, ты пойми,- обрадовался Головин.- Конечно, мы...
     Но  тут предложили  ехать. И были так любезны, что разрешили рассесться
парами, как хотят. И вообще были очень, даже  до чрезмерности любезны: не то
старались выказать свое  человеческое отношение, не то  показать, что их тут
совсем нет, а все делается само собою. Но были бледны.
     - Ты, Муся, с ним,- показал Вернер на Василия, стоявшего неподвижно.
     - Понимаю,- кивнула Муся головою.- А ты?
     - Я? Таня с Сергеем,  ты с Васей... Я один. Это ничего, я ведь могу, ты
знаешь.
     Когда вышли во двор, влажная темнота мягко, но тепло и сильно ударила в
лицо,  в  глаза, захватила  дыхание, вдруг очищающе  и нежно  пронизала  все
вздрогнувшее тело. Трудно было поверить, что это удивительное - просто ветер
весенний, теплый  влажный ветер.  И  настоящая,  удивительная весенняя  ночь
запахла тающим снегом,- безграничною ширью, зазвенела капелями. Хлопотливо и
часто, догоняя друг друга, падали быстрые капельки и дружно чеканили звонкую
песню; но вдруг собьется одна с голоса, и все запутается в веселом плеске, в
торопливой  неразберихе. А потом ударит  твердо  большая,  строгая капля,  и
снова  четко и  звонко чеканится торопливая весенняя  песня. И над  городом,
поверх крепостных крыш, стояло бледное зарево от электрических огней.
     -  У-ах! -  широко вздохнул  Сергей Головин  и задержал дыхание,  точно
жалея выпускать из легких такой свежий и прекрасный воздух.
     - Давно такая погода? - осведомился Вернер.- Совсем весна.
     -  Второй  только день,- был предупредительный и  вежливый ответ.- А то
все больше морозы.
     Одна  за другою мягко  подкатывали  темные  кареты,  забирали по  двое,
уходили в темноту, туда, где  качался под воротами  фонарь. Серыми силуэтами
окружали  каждый экипаж  конвойные, и  подковы их лошадей чокали  звонко или
хлябали по мокрому снегу.
     Когда  Вернер,  согнувшись,  намеревался лезть в карету, жандарм сказал
неопределенно:
     - Тут с вами еще один едет.
     Вернер удивился:
     _ Куда? Куда же он едет? Ах, да! Еще один? Кто же это?
     Солдат молчал.  Действительно,  в  углу кареты,  в темноте, прижималось
что-то маленькое, неподвижное, но живое - при косом  луче  от фонаря блеснул
открытый глаз. Усаживаясь, Вернер толкнул ногою его колено.
     - Извините, товарищ.
     Тот не ответил. И только, когда тронулась карета, вдруг спросил ломаным
русским языком, запинаясь:
     - Кто вы?
     - Я Вернер, присужден к повешению за покушение на NN. А вы?
     - Я - Янсон. Меня не надо вешать.
     Они ехали, чтобы через два часа стать перед лицом неразгаданной великой
тайны,  из  жизни  уйти  в  смерть,-  и   знакомились.   В  двух  плоскостях
одновременно шли  жизнь  и смерть,  и до конца, до самых  смешных и  нелепых
мелочей оставалась жизнью жизнь.
     - А что вы сделали, Янсон?
     - Я хозяина резал ножом. Деньги крал.
     По голосу  казалось, что  Янсон засыпает. В  темноте Вернер  нашел  его
вялую руку и пожал. Янсон так же вяло отобрал руку.
     - Тебе страшно? - спросил Вернер.
     - Я не хочу.
     Они  замолчали. Вернер снова нашел  руку эстонца  и крепко зажал  между
своими  сухими  и горячими  ладонями.  Лежала  она неподвижно,  дощечкой, но
отобрать ее Янсон больше не пытался.
     В  карете  было  тесно и душно,  пахло солдатским  сукном,  затхлостью,
навозом  и  кожей от мокрых  сапог.  Молоденький  жандарм,  сидевший  против
Вернера, горячо дышал на него смешанным запахом луку и дешевого табаку. Но в
какие-то щели  пробивался острый и свежий  воздух, и  от этого  в маленьком,
душном,  движущемся  ящике весна чувствовалась  еще  сильнее,  чем  снаружи.
Карета заворачивала то направо, то  налево, то как будто возвращалась назад;
казалось иногда, что  уже целые часы  они кружатся зачем-то на одном  месте.
Вначале  сквозь  опущенные густые  занавески в окнах пробивался  голубоватый
электрический свет; потом вдруг, после  одного поворота потемнело, и  только
по этому можно было догадаться, что они свернули на глухие окраинные улицы и
приближаются к  С-скому  вокзалу. Иногда при крутых заворотах живое согнутое
колено
     Вернера дружески  билось о  такое же живое согнутое колено  жандарма, и
трудно было поверить в казнь.
     - Куда мы едем? - спросил вдруг Янсон.
     У него  слегка кружилась  голова  от продолжительного верчения в темном
ящике и слегка тошнило.
     Вернер  ответил и крепче  сжал  руку эстонца.  Хотелось сказать  что-то
особенно дружеское, ласковое этому маленькому сонному человеку, и уже  любил
он его так, как никого в жизни.
     - Милый! Тебе, кажется, неудобно сидеть. Подвигайся сюда, ко мне.
     Янсон помолчал и ответил:
     - Ну, спасибо. Мне хорошо. А тебя тоже будут вешать?
     - Тоже! - неожиданно весело,  почти со смехом ответил  Вернер  и как-то
особенно развязно и легко махнул рукою. Точно речь шла о  какой-то нелепой и
вздорной шутке, которую хотят проделать над ними милые, но страшно смешливые
люди.
     - Жена есть? - спросил Янсон.
     - Нету. Какая там жена! Я один.
     - Я тоже один. Одна,- поправился Янсон, подумав.
     И  у Вернера начинала  кружиться голова.  И казалось  минутами, что они
едут на какой-то праздник; странно, но почти все ехавшие на казнь ощущали то
же и, наряду  с тоскою и ужасом, радовались смутно тому необыкновенному, что
сейчас  произойдет. Упивалась действительность  безумием, и призраки  родила
смерть,  сочетавшаяся  с жизнью.  Очень  возможно, что на домах  развевались
флаги.
     -  Вот  и приехали!  - сказал Вернер  любопытно и весело,  когда карета
остановилась, и  выпрыгнул  легко. Но  с  Янсоном дело  затянулось:  молча и
как-то  очень вяло он упирался и не  хотел выходить. Схватится  за  ручку  -
жандарм разожмет бессильные  пальцы и отдерет руку;  схватится за  угол,  за
дверь,  за высокое  колесо  -  и тотчас  же, при  слабом  усилии  со стороны
жандарма, отпустит. Даже не  хватался, а  скорее сонно  прилипал  ко всякому
предмету молчаливый Янсон - и отдирался легко и без усилий. Наконец встал.
     Флагов  не  было.  По-ночному  был  темен,  пуст  и  безжизнен  вокзал;
пассажирские  поезда уже  не  ходили,  а для  того поезда,  который на  пути
безмолвно ожидал этих пассажиров, не  нужно было ни ярких огней, ни суеты. И
вдруг  Вернеру стало скучно. Не  страшно, не  тоскливо,- а скучно  огромной,
тягучей, томительной скукой, от которой хочется  куда-то уйти, лечь, закрыть
крепко глаза. Вернер  потянулся и продолжительно зевнул. Потянулся и быстро,
несколько раз подряд зевнул и Янсон.
     _ Хоть бы поскорее! - сказал Вернер устало.
     Янсон молчал и ежился.
     Когда   на  безлюдной   платформе,   оцепленной  солдатами,  осужденные
двигались  к  тускло  освещенным  вагонам,  Вернер  очутился  возле   Сергея
Головина; и тот,  показав  куда-то в сторону рукою, начал  говорить, и  было
ясно слышно только слово ?фонарь?, а окончание утонуло в  продолжительной  и
усталой зевоте.
     - Ты что говоришь? - спросил Вернер, отвечая также зевотой.
     - Фонарь. Лампа в фонаре коптит,- сказал Сергей.
     Вернер оглянулся: действительно, в фонаре сильно коптела лампа,  и  уже
почернели вверху стекла.
     - Да, коптит.
     И  вдруг  подумал:  ?А  какое,  впрочем,  мне  дело, что лампа  коптит,
когда...? То же,  очевидно, подумал и  Сергей:  быстро взглянул на Вернера и
отвернулся. Но зевать они оба перестали.
     Все  до  вагонов  шли  сами, и  только Янсона пришлось  вести под руки:
сперва он упирался ногами  и точно  приклеивал  подошвы  к доскам платформы,
потом подогнул колена  и повис в руках жандармов, ноги его волоклись,  как у
сильно пьяного,  и носки скребли дерево. И в дверь его пропихивали долго, но
молча.
     Двигался сам и Василий Каширин, смутно копируя движения товарищей,- все
делал,  как они.  Но, всходя на площадку в вагоне, он  оступился, и  жандарм
взял  его  за  локоть,   чтоб   поддержать,-   Василий  затрясся  и  крикнул
пронзительно, отдергивая руку:
     - Ай!
     - Вася, что с тобою? - рванулся к нему Вернер.
     Василий молчал и трясся  тяжело. Смущенный и  даже  огорченный  жандарм
объяснил:
     - Я хотел их поддержать, а они...
     - Пойдем,  Вася, я поддержу тебя,-  сказал Вернер и хотел  взять его за
руку. Но Василий отдернул руку опять и еще громче крикнул:
     - Ай!
     - Вася, это я, Вернер.
     - Я знаю. Не трогай меня. Я сам.
     И, продолжая  трястись, сам вошел в вагон  и сел в углу. Наклонившись к
Мусе, Вернер тихо спросил ее, указывая глазами на Василия:
     - Ну как?
     - Плохо,- так же тихо ответила Муся.-  Он уже умер. Вернер,  скажи мне,
разве есть смерть?
     -  Не знаю,  Муся,  но  думаю, что  нет,-  ответил  Вернер  серьезно  и
вдумчиво.
     -  Я  так  и  думала. А  он?  Я  измучилась с ним  в карете, я точно  с
мертвецом ехала.
     - Не знаю, Муся. Может быть, для некоторых смерть и есть. Пока, а потом
совсем не будет. Вот и для меня смерть была, а теперь ее нет.
     Побледневшие несколько щеки Муси вспыхнули:
     - Была, Вернер? Была?
     - Была. Теперь нет. Как для тебя.
     В дверях вагона послышался  шум. Громко стуча каблуками, громко  дыша и
отплевываясь, вошел Мишка Цыганок. Метнул глазами и остановился упрямо.
     -  Тут  местов  нету,  жандарм!  -  крикнул   он  утомленному,  сердито
глядевшему жандарму.- Ты мне давай так, чтобы свободно, а то не поеду, вешай
тут  на  фонаре. Карету  тоже  дали, сукины дети,- разве это карета? Чертова
требуха, а не карета!
     Но  вдруг наклонил голову, вытянул шею и так пошел вперед, к другим. Из
растрепанной рамки волос и бороды черные  глаза его  глядели дико и остро, с
несколько безумным выражением.
     - А! Господа! - протянул он.- Вот оно что. Здравствуй, барин.
     Он  ткнул  Вернеру  руку  и  сел против  него. И,  наклонившись близко,
подмигнул одним глазом и быстро провел рукою по шее.
     - Тоже? А?
     - Тоже! - улыбнулся Вернер.
     - Да неужто всех?
     - Всех.
     -  Ого! - оскалился Цыганок и быстро ощупал глазами всех,  на мгновение
дольше остановился на Мусе и Янсоне. И снова подмигнул Вернеру:
     - Министра?
     - Министра. А ты?
     - Я, барин, по другому делу. Куда нам до министра! Я, барин, разбойник,
вот я  кто.  Душегуб.  Ничего, барин, потеснись,  не своей волей в  компанию
затесался. На том свете всем места хватит.
     Он  дико, из-под взлохматившихся волос, обвел всех одним стремительным,
недоверчивым  взглядом.  Но  все смотрели на него молча и  серьезно и даже с
видимым участием.  Оскалился и  быстро несколько  раз  похлопал  Вернера  по
коленке.
     -  Так-то,  барин! Как  в  песне  поется:  не  шуми ты,  мать,  зеленая
дубравушка.
     - Зачем ты зовешь меня барином, когда мы все...
     -  Верно,- с удовольствием  согласился  Цыганок.-Какой  ты барин, когда
рядом со  мной висеть будешь!  Вот он кто барин-то,-  ткнул  он  пальцем  на
молчаливого жандарма.- Э, а вот энтот-то ваш того, не хуже нашего,-указал он
глазами на Василия.- Барин, а барин, боишься, а?
     - Ничего,- ответил туго ворочающийся язык.
     - Ну уж какой там ничего. Да ты не  стыдись, тут  стыдиться нечего. Это
собака только хвостом виляет да зубы скалит, как  ее вешать ведут, а ты ведь
человек. А этот кто, лопоухий? Этот не из ваших?
     Он  быстро перескакивал  глазами и  непрестанно,  с  шипением сплевывал
набегающую  сладкую  слюну. Янсон, неподвижным комочком  прижавшийся в углу,
слегка шевельнул  крыльями  своей  облезлой  меховой  шапки,  но  ничего  не
ответил. Ответил за него Вернер:
     - Хозяина зарезал.
     - Господи! - удивился Цыганок.- И как таким позволяют людей резать!
     Уже давно, искоса,  Цыганок  приглядывался  к  Мусе  и  теперь,  быстро
повернувшись, резко и прямо уставился на нее.
     - Барышня, а барышня!  Вы  что же это! И щечки розо-веныше,  и смеется.
Гляди,  она вправду смеется,-  схватил он Вернера  за колено цепкими,  точно
железными пальцами.- Гляди, гляди!
     Покраснев,  с  несколько смущенной улыбкой, Муся  также смотрела  в его
острые, несколько безумные, тяжело и дико вопрошающие глаза.
     Все молчали.
     Дробно  и деловито постукивали колеса,  маленькие вагончики попрыгивали
по узеньким рельсам  и старательно бежали. Вот на закруглении или у переезда
жидко  и  старательно  засвистел  паровозик  -  машинист  боялся кого-нибудь
задавить.  И дико  было подумать, что в  повешение  людей вносится так много
обычной  человеческой  аккурат   ности,  старания,  деловитости,  что  самое
безумное на земле дело совершается  с таким  простым, разумным видом. Бежали
вагоны, в них сидели люди, как всегда сидят,  и ехали, как они обычно ездят;
а потом будет остановка, как всегда - ?поезд стоит пять минут?.
     И тут наступит смерть - вечность - великая тайна.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.188 сек.