Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

Скачать Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

 
        "12. ИХ ПРИВЕЗЛИ"

     Старательно бежали вагончики.
     Несколько лет подряд Сергей Головин жил с родными на даче по этой самой
дороге, часто ездил днем и ночью и знал ее хорошо. И если  закрыть глаза, то
можно было подумать, что и теперь он возвращался домой - запоздал в городе у
знакомых и возвращается с последним поездом.
     - Теперь скоро,- сказал он, открыв глаза и взглянув в темное, забранное
решеткой, ничего не говорящее окно.
     Никто  не пошевельнулся, не ответил,  и только Цыганок  быстро,  раз за
разом, сплюнул сладкую  слюну. И начал бегать  глазами по вагону,  ощупывать
окна, двери, солдат.
     -  Холодно,- сказал Василий Каширин  тугими, точно и вправду замерзшими
губами; и вышло у него это слово так: хо-а-дна.
     Таня Ковальчук засуетилась.
     - На платок, повяжи шею. Платок очень теплый.
     - Шею? - неожиданно спросил Сергей и испугался вопроса.
     Но так как  и все подумали то  же, то никто его не слыхал,-  как  будто
никто ничего не сказал или все сразу сказали одно и то же слово.
     -  Ничего, Вася, повяжи,  повяжи, теплее  будет,-  посоветовал  Вернер,
потом обернулся к Янсону и нежно спросил:
     - Милый, а тебе не холодно, а?
     - Вернер, может быть,  он хочет курить. Товарищ, вы, быть может, хотите
курить? - спросила Муся.- У нас есть.
     - Хочу!
     - Дай ему папиросу, Сережа,- обрадовался Вернер.
     Но Сергей  уже  доставал папиросу. И все с любовью смотрели, как пальцы
Янсона брали папиросу, как горела спичка и изо рта Янсона вышел синий дымок.
     - Ну, спасибо,- сказал Янсон.- Хорошо.
     - Как странно! - сказал Сергей.
     - Что странно? - обернулся Вернер.- Что странно?
     - Да вот: папироса.
     Он держал  папиросу,  обыкновенную  папиросу, между  обыкновенных живых
пальцев и бледный, с удивлением, даже как будто с  ужасом смотрел  на нее. И
все  уставились  глазами на тоненькую трубочку, из конца  которой крутящейся
голубой ленточкой  бежал  дымок,  относимый в  сторону дыханием,  и  темнел,
набираясь, пепел. Потухла.
     - Потухла,- сказала Таня.
     - Да, потухла.
     - Ну и к  черту! - сказал Вернер, нахмурившись  и с беспокойством глядя
на Янсона,  у  которого рука с папиросой висела, как мертвая. Вдруг  Цыганок
быстро повернулся, близко, лицом к лицу, наклонился к Вернеру и, выворачивая
белки, как лошадь, прошептал:
     - Барин, а что, если бы конвойных того... а? Попробовать?
     - Не надо,- так же шепотом ответил Вернер.- Выпей до конца.
     - А для ча? В  драке-то оно все веселее,  а?  Я  ему, он мне, и  сам не
заметил, как порешили. Будто и не помирал.
     - Нет, не надо,- сказал Вернер и обернулся к Янсону: - Милый, отчего не
куришь?
     Вдруг дряблое лицо Янсона жалко сморщилось: словно кто-то дернул  сразу
за ниточку,  приводящую  в движение морщины,  и все они перекосились. И, как
сквозь сон, Янсон захныкал, без слез, сухим, почти притворным голосом:
     - Я не  хочу курить. Аг-ха! Аг-ха! Аг-ха! Меня  не  надо вешать. Аг-ха,
аг-ха, аг-ха!
     Около него засуетились.  Таня Ковальчук, обильно  плача, гладила его по
рукаву и поправляла свисавшие крылья облезлой шапки:
     -  Родненький ты мой! Миленький, да не  плачь, да родненький же ты мой!
Да несчастненький же ты мой!
     Муся смотрела в сторону. Цыганок поймал ее взгляд и оскалился.
     -  Чудак  его благородие!  Чай  пьет, а  пузо  холодное,- сказал  он  с
коротким смешком. Но у самого лицо стало иссиня-черное, как чугун, и ляскали
большие желтые зубы.
     Вдруг вагончики дрогнули и явственно замедлили ход. Все, кроме Янсона и
Каширина, привстали и так же быстро сели опять.
     - Станция! - сказал Сергей.
     Как  будто  сразу  из  вагона выкачали весь  воздух: так  трудно  стало
дышать. Выросшее сердце распирало грудь, становилось поперек горла, металось
безумно  - кричало в ужасе  своим  кроваво-полным  голосом. А глаза смотрели
вниз на подрагивающий пол, а уши слушали, как все медленнее вертелись колеса
- скользили - опять вертелись - и вдруг стали.
     Поезд остановился.
     Тут  наступил  сон.  Не  то  чтобы  было  очень  страшно,  а призрачно,
беспамятно  и  как-то чуждо:  сам  грезящий  оставался в  стороне, а  только
призрак его бестелесно  двигался,  говорил беззвучно, страдал без страдания.
Во  сне выходили из  вагона,  разбивались на  пары, нюхали  особенно свежий,
лесной, весенний воздух.  Во  сне  тупо  и  бессильно сопротивлялся Янсон, и
молча выволакивали его из вагона.
     Спустились со ступенек.
     - Разве пешком? - спросил кто-то почти весело.
     - Тут недалеко,- ответил другой кто-то так же весело.
     Потом  большой,  черной,  молчаливой  толпою  шли  среди леса по  плохо
укатанной, мокрой и мягкой весенней дороге. Из леса, от  снега перло свежим,
крепким  воздухом;  нога скользила,  иногда  проваливалась в  снег,  и  руки
невольно хватались за товарища;  и, громко  дыша, трудно,  по цельному снегу
двигались по бокам конвойные. Чей-то голос сердито сказал:
     - Дороги не могли прочистить. Кувыркайся тут в снегу.
     Кто-то виновато оправдывался:
     - Чистили, ваше благородие. Ростепель только, ничего че поделаешь.
     Сознание  возвращалось,  но неполно, отрывками, странными кусочками. То
вдруг мысль деловито подтверждала:
     ?Действительно, не могли дороги прочистить?.
     То  снова  угасало все, и оставалось одно только  обоняние:  нестерпимо
яркий запах  воздуха, леса, тающего снега; то необыкновенно ясно становилось
все - и  лес,  и ночь, и  дорога,  и то, что их сейчас, сию минуту  повесят.
Обрывками мелькал сдержанный, шепотом, разговор:
     - Скоро четыре.
     - Говорил: рано выезжаем.
     - Светает в пять.
     - Ну да, в пять. Вот и нужно было...
     В темноте, на полянке, остановились. В некотором отдалении, за редкими,
прозрачными по-зимнему  деревьями,  молчаливо  двигались два  фонарика:  там
стояли виселицы.
     - Калошу потерял,- сказал Сергей Головин.
     - Ну? - не понял Вернер.
     - Калошу потерял. Холодно.
     - А где Василий?
     - Не знаю. Вон стоит.
     Темный и неподвижный стоял Василий.
     - А где Муся?
     - Я здесь. Это ты, Вернер?
     Начали  оглядываться, избегая смотреть  в ту  сторону, где  молчаливо и
страшно понятно продолжали  двигаться  фонарики. Налево обнаженный  лес  как
будто  редел,  проглядывало что-то  большое,  белое, плоское. И  оттуда  шел
влажный ветер.
     -  Море,-  сказал  Сергей Головин, внюхиваясь и ловя ртом  воздух.- Там
море.
     Муся звучно отозвалась:
     - Мою любовь, широкую, как море!
     - Ты что, Муся?
     - Мою любовь, широкую, как море, вместить не могут жизни берега.
     -  Мою любовь, широкую, как море,- подчиняясь  звуку голоса  и  словам,
повторил задумчиво Сергей.
     -  Мою  любовь, широкую,  как море...- повторил Вернер и  вдруг  весело
удивился: - Муська! Как ты еще молода!
     Вдруг  близко,  у самого  уха Вернера, послышался горячий, задыхающийся
шепот Цыганка:
     - Барин,  а барин. Лес-то, а? Господи, что же это! А там  это что,  где
фонарики, вешалка, что ли? Что же это, а?
     Вернер взглянул: Цыганок маялся предсмертным томлением.
     - Надо проститься...- сказала Таня Ковальчук.
     - Погоди, еще приговор будут читать,- ответил Вернер.- А где Янсон?
     Янсон лежал  на  снегу,  и возле него  с чем-то  возились. Вдруг  остро
запахло нашатырным спиртом.
     - Ну что там, доктор? Вы скоро? - спросил кто-то нетерпеливо.
     -  Ничего, простой  обморок.  Потрите ему уши  снегом.  Он уже отходит,
можно читать.
     Свет потайного фонарика упал на бумагу и  белые без перчаток руки. И то
и другое немного дрожало; дрожал и голос:
     - Господа, может быть, приговора не читать, ведь вы его знаете? Как вы?
     - Не читать,- за всех ответил Вернер, и фонарик быстро погас.
     От священника также все отказались. Цыганок сказал:
     -  Буде, батя, дурака  ломать; ты  меня простишь, а  они  меня повесят.
Ступай, откудова пришел.
     И темный  широкий  силуэт молча и  быстро  отодвинулся вглубь и  исчез.
По-видимому,  рассвет наступал: снег побелел,  потемнели фигуры людей, и лес
стал реже, печальнее и проще.
     - Господа, идти надо  по двое. В пары становитесь как хотите, но только
прошу поторопиться.
     Вернер  указал  на  Янсона, который уже стоял на  ногах, поддерживаемый
двумя жандармами:
     - Я с ним. А ты, Сережа, бери Василия. Идите вперед.
     - Хорошо.
     - Мы с тобою, Мусечка? - спросила Ковальчук.- Ну, поцелуемся.
     Быстро перецеловались. Цыганок  целовал  крепко, так что  чувствовались
зубы; Янсон мягко и вяло,  полураскрытым ртом,-  впрочем,  он, кажется, и не
понимал, что делает. Когда Сергей Головин и  Каширин уже отошли на несколько
шагов, Каширин вдруг остановился и сказал громко и отчетливо, но  совершенно
чужим, незнакомым голосом:
     - Прощайте, товарищи!
     - Прощай, товарищ! - крикнули ему.
     Ушли. Стало  тихо. Фонарики за деревьями остановились неподвижно. Ждали
вскрика,  голоса,  какого-нибудь шума,- но  было  тихо там,  как  и здесь, и
неподвижно желтели фонарики.
     - Ах, Боже мой! - дико прохрипел кто-то. Оглянулись: это в предсмертном
томлении маялся Цыганок.- Вешают!
     Отвернулись, и снова стало тихо. Цыганок маялся, хватая руками воздух:
     - Как же это так! Господа, а?  Мне-то одному, что ль? В компании-то оно
веселее. Господа! Что же это?
     Схватил  Вернера за руку сжимающими  и распадающимися,  точно играющими
пальцами:
     - Барин, милый, хоть ты со мной, а? Сделай милость, не откажи!
     Вернер, страдая, ответил:
     - Не могу, милый. Я с ним.
     - Ах ты, Боже мой! Одному, значит. Как же это? Господи!
     Муся шагнула вперед и тихо сказала:
     - Пойдемте со мной.
     Цыганок отшатнулся и дико выворотил на нее белки:
     - С тобою?
     - Да.
     - Ишь ты.  Маленькая какая! А не боишься?  А то уж я  один  лучше. Чего
там!
     - Нет, не боюсь.
     Цыганок оскалился.
     - Ишь  ты! А я ведь разбойник. Не брезгаешь?  А  то  лучше  не  надо. Я
сердиться на тебя не буду.
     Муся молчала, и в слабом  озарении рассвета  лицо ее казалось бледным и
загадочным. Потом вдруг быстро подошла к Цыганку и, закинув руки ему за шею,
крепко поцеловала  его  в губы.  Он взял ее пальцами за плечи, отодвинул  от
себя, потряс - и, громко чмокая, поцеловал в губы, в нос, в глаза.
     - Идем!
     Вдруг ближайший солдат как-то покачнулся и разжал руки, выпустив ружье.
Но  не  наклонился,  чтобы поднять  его,  а  постоял  мгновение  неподвижно,
повернулся круто и, как слепой, зашагал в лес по цельному снегу.
     - Куда ты? - испуганно шепнул другой.- Стой!
     Но тот все так  же молча и трудно лез по глубокому  снегу; должно быть,
наткнулся на  что-нибудь, взмахнул  руками и упал лицом  вниз. Так и остался
лежать.
     - Ружье подыми, кислая шерсть! А то я подыму! - грозно сказал Цыганок.-
Службы не знаешь!
     Вновь хлопотливо забегали фонарики. Наступала очередь Вернера и Янсона.
     - Прощай, барин! -  громко сказал Цыганок.- На том свете знакомы будем,
увидишь когда, не отворачивайся. Да водицы когда испить  принеси - жарко мне
там будет.
     - Прощай.
     - Я не хочу,- сказал Янсон вяло.
     Но Вернер взял его за руку, и несколько шагов эстонец прошел сам; потом
видно было - он остановился и упал на снег. Над ним нагнулись, подняли его и
понесли,  а он  слабо барахтался в  несущих его руках. Отчего  он не кричал?
Вероятно, забыл, что у него есть голос.
     И вновь неподвижно остановились желтеющие фонарики.
     - А я, значит, Мусечка, одна,- печально сказала Таня Ковальчук.- Вместе
жили, и вот...
     - Танечка, милая...
     Но горячо вступился Цыганок. Держа Мусю за руку,  словно боясь, что еще
могут отнять, он заговорил быстро и деловито:
     - Ах, барышня! Тебе одной можно, ты  чистая душа, ты  куда хочешь, одна
можешь.  Поняла?  А  я нет.  Яко  разбойника....  понимаешь?  Невозможно мне
одному. Ты куда, скажут, лезешь, душегуб? Я ведь и коней воровал, ей-Богу! А
с нею я, как... как со младенцем, понимаешь. Не поняла?
     - Поняла. Что же, идите. Дай я тебя еще поцелую, Мусечка.
     -  Поцелуйтесь, поцелуйтесь,-  поощрительно  сказал  женщинам Цыганок.-
Дело ваше такое, нужно проститься хорошо.
     Двинулись  Муся  и Цыганок. Женщина  шла  осторожно, оскользаясь  и, по
привычке, поддерживая  юбки; и  крепко под руку, остерегая и нащупывая ногою
дорогу, вел ее к смерти мужчина.
     Огни  остановились.  Тихо и  пусто было вокруг  Тани Ковальчук. Молчали
солдаты, все серые в бесцветном и тихом свете начинающегося дня.
     - Одна я,-  вдруг заговорила  Таня и вздохнула.-  Умер  Сережа, умер  и
Вернер и Вася. Одна я. Солдатики, а солдатики, одна я. Одна...
     Над морем всходило солнце.
     Складывали в  ящик трупы. Потом  повезли. С вытянутыми шеями, с безумно
вытаращенными  глазами, с  опухшим  синим  языком,  который,  как  неведомый
ужасный  цветок, высовывался  среди  губ, орошенных  кровавой пеной,-  плыли
трупы назад, по той же дороге, по которой сами, живые, пришли сюда. И так же
был мягок и пахуч весенний снег,  и  так же свеж и крепок весенний воздух. И
чернела в снегу потерянная Сергеем мокрая, стоптанная калоша.
     Так люди приветствовали восходящее солнце.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1109 сек.