Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

Скачать Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

        "2. К СМЕРТНОЙ КАЗНИ ЧЕРЕЗ ПОВЕШЕНИЕ"

     Вышло так,  как загадала полиция. Четверых террористов,  трех мужчин  и
одну женщину, вооруженных бомбами, адскими машинами и револьверами, схватили
у самого подъезда, пятую - нашли  и  арестовали  на конспиративной квартире,
хозяйкою  которой  она   состояла.   Захватили  при  этом   много  динамиту,
полуснаряженных  бомб и оружия. Все арестованные были очень молоды: старшему
из мужчин  было двадцать  восемь лет, младшей из  женщин всего девятнадцать.
Судили  их в той же крепости, куда  заключили после  ареста, судили быстро и
глухо, как делалось в то беспощадное время.
     На суде все пятеро были спокойны, но  очень серьезны и очень задумчивы:
так велико было их презрение к судьям, что никому не хотелось лишней улыбкой
или притворным выражением веселья подчеркнуть свою смелость. Ровно настолько
были они  спокойны, сколько нужно  для  того,  чтобы  оградить  свою  душу и
великий предсмертный мрак ее от чужого, злого и враждебного взгляда.  Иногда
отказывались отвечать на вопросы, иногда отвечали - коротко, просто и точно,
словно  не  судьям, а  статистикам  отвечали  они  для  заполнения  каких-то
особенных таблиц. Трое,  одна женщина  и двое мужчин, назвали свои настоящие
имена, двое отказались назвать их и так и остались для судей неизвестными. И
ко  всему,  происходившему на суде, обнаруживали  они  то смягченное, сквозь
дымку, любопытство, которое свойственно людям или очень тяжело больным,  или
же  захваченным одною огромною,  всепоглощающей мыслью. Быстро  взглядывали,
ловили на  лету  какое-нибудь слово, более  интересное, чем другие,- и снова
продолжали думать, с того же места, на каком остановилась мысли.
     Первым от судей помещался один из назвавших себя - Сергей  Головин, сын
отставного  полковника,  сам  бывший  офицер.  Это был  совсем еще  молодой,
белокурый, широкоплечий  юноша, такой здоровый, что ни  тюрьма, ни  ожидание
неминуемой смерти не  могли  стереть краски  с его  щек и выражения молодой,
счастливой наивности с его голубых глаз.  Все время он  энергично  пощипывал
лохматую светлую бородку, к  которой еще не привык, и  неотступно, щурясь  и
мигая, глядел в окно.
     Это  происходило  в  конце  зимы,  когда среди  снежных бурь  и тусклых
морозных  дней   недалекая  весна  посылала,  как  предтечу,  ясный,  теплый
солнечный  день или даже один  только  час,  но такой весенний, такой  жадно
молодой и сверкающий,  что воробьи на улице сходили с ума от радости и точно
пьянели  люди.  И   теперь,  в  верхнее  запыленное,  с  прошлого  лета   не
протиравшееся окно было  видно  очень  странное и  красивое  небо: на первый
взгляд оно казалось молочно-серым, дымчатым, а когда смотреть дольше - в нем
начинала  проступать синева, оно начинало голубеть все глубже, все ярче, все
беспредельнее.  И то,  что  оно  не открывалось  все  сразу, а  целомудренно
таилось  в дымке прозрачных облаков, делало его милым, как девушку,  которую
любишь; и Сергей Головин глядел в небо, пощипывал бородку, щурил то один, то
другой глаз с длинными пушистыми ресницами и что-то усиленно соображал. Один
раз  он  даже  быстро  зашевелил  пальцами  и  наивно сморщился от  какой-то
радости,- но взглянул кругом и погас, как искра, на которую наступили ногою.
И  почти  мгновенно  сквозь краску  щек, почти  без  перехода  в  бледность,
проступила землистая, мертвенная синева; и пушистый волос, с болью выдираясь
из гнезда, сжался, как в тисках, в побелевших на кончике пальцах. Но радость
жизни  и весны  была  сильнее  - и через несколько  минут  прежнее, молодое,
наивное лицо тянулось к весеннему небу.
     Туда  же,  в  небо,  смотрела молодая  бледная девушка, неизвестная, по
прозвищу  Муся.  Она  была  моложе  Головина,  но  казалась старше  в  своей
строгости, в черноте своих прямых и гордых глаз. Только очень тонкая, нежная
шея  да  такие  же тонкие  девичьи руки говорили о  ее  возрасте, да еще  то
неуловимое,  что есть сама молодость и что  звучало  так  ясно  в ее голосе,
чистом,  гармоничном, настроенном  безупречно,  как  дорогой  инструмент,  в
каждом простом слове, восклицании, открывающем  его музыкальное  содержание.
Была  она очень бледна, но не мертвенной бледностью, а той особенной горячей
белизной, когда внутри  человека  как  бы зажжен огромный,  сильный огонь, и
тело  прозрачно светится, как  тонкий  севрский фарфор. Сидела  она почти не
шевелясь и только изредка незаметным движением пальцев ощупывала углубленную
полоску  на  среднем пальце  правой  руки,  след  какого-то недавно  снятого
кольца. И на небо она  смотрела  без ласки и  радостных воспоминаний, только
потому, что  во  всей  грязной казенной зале  этот голубой кусочек неба  был
самым красивым, чистым и правдивым - ничего не выпытывал у ее глаз.
     Сергея Головина судьи жалели, ее же ненавидели.
     Также не шевелясь, в несколько чопорной позе, сложив руки между  колен,
сидел  сосед ее, неизвестный,  по прозвищу Вернер. Если лицо можно замкнуть,
как  глухую  дверь, то свое лицо неизвестный замкнул, как дверь железную,  и
замок на ней повесил железный. Смотрел он неподвижно вниз на дощатый грязный
пол, и нельзя было понять:  спокоен  он или волнуется бесконечно,  думает  о
чем-нибудь  или  слушает, что показывают перед судом  сыщики.  Роста  он был
невысокого;  черты  лица  имел  тонкие  и  благородные.  Нежный  и  красивый
настолько, что  напоминал лунную ночь где-нибудь на юге, на берегу моря, где
кипарисы и  черные  тени  от них, он в  то же время  будил  чувство огромной
спокойной силы,  непреоборимой  твердости,  холодного и  дерзкого  мужества.
Самая  вежливость, с  какою  давал он короткие  и  точные  ответы,  казалась
опасною  в его устах, в его полупоклоне; и если на  всех других арестантский
халат казался нелепым шутовством,  то на нем его не было видно  совсем,- так
чуждо было платье человеку. И хотя у других террористов были найдены бомбы и
адские машины, а у  Вернера только черный револьвер, судьи считали почему-то
главным его и обращались к нему с некоторой почтительностью, так же кратко и
деловито.
     Следующий за ним, Василий  Каширин,  весь состоял из  одного сплошного,
невыносимого ужаса смерти и такого же отчаянного  желания сдержать этот ужас
и  не показать его судьям. С самого  утра, как  только повели  их на суд, он
начал  задыхаться от учащенного биения сердца;  на лбу все время  капельками
выступал пот, так же потны и холодны были руки, и липла к телу, связывая его
движения,   холодная  потная  рубаха.  Сверхъестественным  усилием  воли  он
заставлял пальцы свои  не  дрожать,  голос  быть твердым и отчетливым, глаза
спокойными. Вокруг себя он ничего не видел, голоса приносились к нему как из
тумана,  и  в  этот  же туман  посылал  он  свои отчаянные усилия - отвечать
твердо, отвечать громко. Но, ответив,  он тотчас забывал как и вопрос, так и
ответ свой, и снова молчаливо и страшно боролся. И так явственно выступала в
нем смерть,  что судьи избегали  смотреть  на него, и трудно было определить
его возраст, как у трупа, который уже  начал разлагаться. По паспорту же ему
было всего двадцать три года. Раз или два Вернер тихо прикасался рукою к его
колену, и каждый раз он отвечал одним словом:
     - Ничего.
     Самое страшное было для него,  когда являлось вдруг нестерпимое желание
кричать - без  слов, животным отчаянным  криком. Тогда  он тихо прикасался к
Вернеру, и тот, не поднимая глаз, отвечал ему тихо:
     - Ничего, Вася. Скоро кончится.
     И, всех обнимая материнским заботливым оком, изнывала  в тревоге  пятая
террористка, Таня Ковальчук. У нее никогда не было детей, она была еще очень
молода и  краснощека,  как  Сергей Головин, но казалась  матерью  всем  этим
людям:  так  заботливы,  так  бесконечно  любовны  были ее  взгляды, улыбка,
страхи.  На суд  она  не обращала  никакого  внимания, как  на  нечто совсем
постороннее, и только слушала, как отвечают другие:  не дрожит  ли голос, не
боится ли, не дать ли воды.
     На Васю она не могла смотреть  от  тоски  и только тихонько ломала свои
пухлые пальцы; на Мусю  и Вернера смотрела с гордостью и  почтением  и  лицо
делала серьезное и сосредоточенное, а Сергею Головину все старалась передать
свою улыбку.
     ?Милый, на небо смотрит. Посмотри, посмотри, голубчик  - думала она про
Головина.-  А Вася? Что  же это, Боже мой,  Боже мой...  Что  же  мне с  ним
делать? Сказать что-нибудь - еще хуже сделаешь: вдруг заплачет??
     И, как тихий пруд  на заре, отражающий каждое бегущее  облако, отражала
она на пухлом, милом, добром лице своем всякое быстрое чувство, всякую мысль
тех  четверых. О  том,  что  ее также  судят и  также повесят, она не думала
совсем - была глубоко равнодушна. Это у нее на квартире открыли склад бомб и
динамита; и, как ни странно,- это она встретила полицию выстрелами  и ранила
одного сыщика в голову.
     Суд кончился часов в восемь, когда уже стемнело. Постепенно гасло перед
глазами  Муси  и Сергея  Головина синеющее  небо, но  не порозовело оно,  не
улыбнулось  тихо, как  в летние вечера,  а замутилось, посерело, вдруг стало
холодным и  зимним.  Головин вздохнул, потянулся,  еще раза  два взглянул  в
окно,  но  там  стояла уже  холодная  ночная  тьма; и,  продолжая пощипывать
бородку,  он начал  с детским  любопытством  разглядывать  судей,  солдат  с
ружьями, улыбнулся Тане Ковальчук. Муся же, когда небо погасло, спокойно, не
опуская глаз на  землю, перевела их в угол, где тихо колыхалась паутинка под
незаметным  напором  духового  отопления;  и  так  оставалась до  объявления
приговора.
     После приговора,  простившись с  защитниками во  фраках  и  избегая  их
беспомощно растерянных, жалобных и виноватых глаз, обвиненные столкнулись на
минуту в дверях и обменялись короткими фразами.
     - Ничего, Вася. Кончится скоро все,- сказал Вернер.
     - Да я, брат, ничего,- громко, спокойно и даже как будто весело ответил
Каширин.
     И действительно, лицо  его слегка  порозовело  и уже  не казалось лицом
разлагающегося трупа.
     - Чтобы черт их побрал, ведь повесили-таки,- наивно обругался Головин.
     - Так и нужно было ожидать,- ответил Вернер спокойно.
     - Завтра  будет объявлен приговор в  окончательной форме, и нас посадят
вместе,- сказала Ковальчук, утешая.- До самой казни вместе будем сидеть.
     Муся молчала. Потом решительно двинулась вперед.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1 сек.