Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

Скачать Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

 
        "5. ПОЦЕЛУЙ - И МОЛЧИ"

     Приговор относительно  пяти  террористов  был объявлен в  окончательной
форме и в тот же день конфирмован. Осужденным не сказали, когда будет казнь,
но по тому, как делалось обычно,  они знали, что  их повесят  в  эту же ночь
или, самое позднее, в следующую. И когда им предложили видеться на следующий
день, то есть в четверг, с родными, они поняли, что казнь будет в пятницу на
рассвете.
     У Тани Ковальчук близких родных  не было, а те, что  и были, находились
где-то  в  глуши,  в Малороссии,  и едва ли даже знали о суде  и предстоящей
казни; у Муси и Вернера, как неизвестных, родных совсем не предполагалось, и
только  двоим, Сергею  Головину и  Василию  Каширину, предстояло  свидание с
родителями. И оба  они  с  ужасом и  тоскою думали об этом свидании,  но  не
решились отказать старикам в последнем разговоре, в последнем поцелуе.
     Особенно мучился предстоящим свиданием  Сергей  Головин. Он очень любил
отца своего и мать, еще совсем недавно виделся с ними и теперь был в ужасе -
что  это будет  такое. Самая  казнь, во всей  ее  чудовищной необычности,  в
поражающем мозг безумии  ее, представлялась воображению  легче и казалась не
такою страшною, как эти несколько минут, коротких  и непонятных, стоящих как
бы  вне  времени,  как  бы  вне  самой жизни. Как смотреть, что думать,  что
говорить  -  отказывался  понять  его  человеческий  мозг. Самое  простое  и
обычное:  взять за руку, поцеловать, сказать:  ?Здравствуй, отец?,- казалось
непостижимо ужасным в своей чудовищной, нечеловеческой, безумной лживости.
     После  приговора  осужденных  не   посадили  вместе,  как  предполагала
Ковальчук, а оставили каждого в своей одиночке; и  все утро,  до одиннадцати
часов, когда пришли  родители, Сергей  Головин шагал бешено по камере, щипал
бородку, морщился жалко и что-то ворчал. Иногда на всем ходу останавливался,
набирал полную грудь воздуха и отдувался, как человек, который слишком долго
пробыл под водою.  Но  так он  был здоров, так крепко сидела в  нем  молодая
жизнь,  что даже в эти минуты жесточайших страданий кровь играла под кожей и
окрашивала щеки, и светло и наивно голубели глаза.
     Произошло все, однако, гораздо лучше, чем ожидал Сергей.
     Первым  вошел  в  комнату,   где  происходило  свидание,  отец  Сергея,
полковник  в  отставке, Николай  Сергеевич Головин. Был он весь ровно белый,
лицо,  борода,  волосы  и  руки,  как   будто  снежную   статую  обрядили  в
человеческое платье;  и все  тот  же  был  сюртучок, старенький,  но  хорошо
вычищенный, пахнущий бензином, с новенькими поперечными погонами; и вошел он
твердо, парадно, крепкими,  отчетливыми шагами.  Протянул белую сухую руку и
громко сказал:
     - Здравствуй, Сергей!
     За ним  мелко шагала мать  и  странно улыбалась. Но тоже  пожала руку и
громко повторила:
     - Здравствуй, Сереженька!
     Поцеловала в губы  -  и  молча села.  Не  бросилась, не  заплакала,  не
закричала, не сделала чего-то ужасного, чего ожидал Сергей,- а поцеловала  и
молча села. И даже расправила дрожащими руками черное шелковое платье.
     Сергей  не  знал,  что  всю  предыдущую  ночь,   затворившись  в  своем
кабинетике, полковник с напряжением всех  своих сил  обдумывал этот  ритуал.
?Не отягчить, а облегчить должны мы последнюю минуту  нашему  сыну?,- твердо
решил  полковник и  тщательно взвешивал  каждую  возможную фразу завтрашнего
разговора, каждое  движение. Но иногда  запутывался,  терял  и то, что успел
приготовить,  и горько плакал  в  углу клеенчатого дивана. А  утром объяснил
жене, как нужно держать себя на свидании.
     - Главное, поцелуй  -  и молчи! -  учил он.-  Потом можешь  и говорить,
несколько  спустя,  а когда  поцелуешь,  то  молчи.  Не  говори  сразу после
поцелуя, понимаешь? - а то скажешь не то, что следует.
     - Понимаю, Николай Сергеевич,- отвечала мать, плача.
     -  И не  плачь.  Избавь тебя  Господи  плакать! Да ты  его убьешь, если
плакать будешь, старуха!
     - А зачем же ты сам плачешь?
     - С вами заплачешь! Не должна плакать, слышишь?
     - Хорошо, Николай Сергеевич.
     На  извозчике он хотел еще раз повторить наставление, но позабыл. И так
и ехали они молча, согнувшись, оба седые и старые, и думали, а  город весело
шумел: была масленая неделя и на улицах было шумно и людно.
     Сели. Полковник стал в приготовленной позе, заложив правую руку за борт
сюртука. Сергей посидел  одно  мгновение,  встретил близко  морщинистое лицо
матери и вскочил.
     - Посиди, Сереженька,- попросила мать.
     - Сядь, Сергей,- подтвердил отец.
     Помолчали. Мать странно улыбалась.
     - Как мы хлопотали за тебя, Сереженька.
     - Напрасно это, мамочка...
     Полковник твердо сказал:
     - Мы должны были  сделать это, Сергей, чтобы ты не  думал, что родители
оставили тебя.
     Опять помолчали. Было страшно произнести слово, как будто  каждое слово
в языке  потеряло  свое  значение  и  значило  только  одно: смерть.  Сергей
посмотрел  на чистенький, пахнущий бензином сюртучок отца и подумал: ?Теперь
денщика нет, значит,  он сам  его чистил.  Как  же  это я раньше не замечал,
когда он чистит сюртук? Утром, должно быть?. И вдруг спросил:
     - А как сестра? Здорова?
     - Ниночка Ничего не знает,- поспешно ответила мать.
     Но полковник строго остановил ее:
     - Зачем лгать? Девочка прочла в газетах. Пусть Сергей знает, что все...
близкие его... в это время... думали и...
     Дальше  он не сумел продолжать и остановился. Вдруг лицо  матери как-то
сразу  смялось,  расплылось, заколыхалось, стало мокрым  и  диким. Выцветшие
глаза безумно таращились, дыхание делалось все чаще и короче и громче.
     - Се... Сер... Се... Се...- повторяла она, не сдвигая губ.- Се...
     - Мамочка!
     Полковник  шагнул  вперед  и,  весь  трясясь,  каждой  складкой  своего
сюртука, каждою  морщинкою  лица, не  понимая, как  сам  он  ужасен в  своей
мертвенной белизне, в своей вымученной отчаянной твердости, заговорил жене:
     - Молчи! Не мучь его! Не мучь! Не мучь! Ему умирать! Не мучь!
     Испуганная, она уже молчала, а  он все еще сдержанно тряс перед  грудью
сжатыми кулаками и твердил:
     - Не мучь!
     Потом  отошел назад, заложил за борт сюртука дрожащую руку и  громко, с
выражением усиленного спокойствия, спросил белыми губами:
     - Когда?
     - Завтра утром,- такими же белыми губами ответил Сергей.
     Мать смотрела вниз, жевала  губами  и как  будто  ничего не слышала. И,
продолжая жевать, точно выронила простые и странные слова:
     - Ниночка велела поцеловать тебя, Сереженька.
     - Поцелуй ее от меня,- сказал Сергей.
     - Хорошо. Еще Хвостовы тебе кланяются.
     - Какие Хвостовы? Ах, да!
     Полковник перебил:
     - Ну, надо идти. Поднимайся, мать, надо.
     Вдвоем они подняли ослабевшую мать.
     - Простись! - приказал полковник.- Перекрести.
     Она сделала  все,  что  ей говорили. Но,  крестя и целуя сына  коротким
поцелуем, она качала головою и твердила бессмысленно:
     -  Нет,  это  не так.  Нет, не так.  Нет, нет. Как же я потом? Как же я
скажу? Нет, не так.
     - Прощай, Сергей! - сказал отец.
     Они пожали руки и крепко, но коротко поцеловались.
     - Ты...- начал Сергей.
     - Ну? - отрывисто спросил отец.
     -  Нет, не так. Нет, нет. Как  же я  скажу? - твердила  мать, покачивая
головою. Она уже опять успела сесть и вся покачивалась.
     - Ты...- опять начал Сергей.
     Вдруг  лицо  его жалко,  по-ребячьи сморщилось,  и  глаза сразу  залило
слезами.  Сквозь их искрящуюся  грань он близко  увидел  белое лицо  отца  с
такими же глазами.
     - Ты, отец, благородный человек.
     - Что ты! Что ты! - испугался полковник.
     И  вдруг,  точно сломавшись,  упал  головою  на плечо  к сыну.  Был  он
когда-то выше  Сергея,  а  теперь стал низеньким, и  пушистая, сухая  голова
беленьким комочком лежала на плече сына. И оба молча жадно  целовали: Сергей
- пушистые белые волосы, а он - арестантский халат.
     - А я? - вдруг сказал громкий голос.
     Оглянулись: мать стояла и, закинув голову, смотрела  с  гневом, почти с
ненавистью.
     - Что ты, мать? - крикнул полковник.
     - А  я? - говорила она, качая головою, с безумной выразительностью.- Вы
целуетесь, а я? Мужчины, да? А я? А я?
     - Мамочка! - бросился к ней Сергей.
     Тут было то, о чем нельзя и не надо рассказывать.
     Последними словами полковника были:
     - Благословляю тебя на смерть, Сережа. Умри храбро, как офицер.
     И  они ушли.  Как-то ушли. Были,  стояли, говорили -  и вдруг ушли. Вот
здесь сидела мать, вот здесь стоял отец  - и вдруг как-то ушли. Вернувшись в
камеру,  Сергей лег  на койку,  лицом к стене,  чтобы укрыться от солдат,  и
долго плакал. Потом устал от слез и крепко уснул.
     К Василию  Каширину пришла только  мать - отец,  богатый  торговец,  не
пожелал  прийти.  Василий  встретил  старуху,  шагая по комнате  и дрожа  от
холода, хотя было тепло и даже жарко. И разговор был короткий, тяжелый.
     - Не стоило вам, мамаша, приходить. Только себя и меня измучите.
     - Зачем ты это, Вася! Зачем ты это сделал! Господи!
     Старуха заплакала,  утираясь кончиками черного шерстяного платка.  И  с
привычкою, которая была у  него  и  его братьев,  кричать на  мать,  которая
ничего не понимает, он остановился и, дрожа от холода, сердито заговорил:
     - Ну вот! Так я и знал! Ведь вы же ничего не понимаете, мамаша! Ничего!
     - Ну, ну, хорошо. Что тебе - холодно?
     - Холодно...- отрезал Василий и опять зашагал, искоса, сердито глядя на
мать.
     - Может, простудился?
     - Ах, мамаша, какая тут простуда, когда...
     И  безнадежно  махнул  рукою.  Старуха  хотела  сказать:  ?А  наш-то  с
понедельника велел блины ставить?,- но испугалась и заголосила:
     -  Говорила я ему:  ведь сын ведь, пойди,  дай  отпущение. Нет, уперся,
старый козел...
     - Ну его к черту! Какой он мне отец! Как был всю жизнь мерзавцем, так и
остался.
     - Васенька, это про отца-то! - Старуха вся укоризненно вытянулась.
     - Про отца.
     - Про родного отца!
     - Какой он мне родной отец.
     Было дико и  нелепо. Впереди  стояла смерть,  а  тут  вырастало  что-то
маленькое, пустое, ненужное, и слова трещали, как пустая скорлупа орехов под
ногою. И,  почти  плача - от  тоски, от  того вечного  непонимания,  которое
стеною  всю  жизнь  стояло  между ним  и  близкими  и  теперь,  в  последний
предсмертный  час,  дико  таращило  свои  маленькие  глупые  глаза,  Василий
закричал:
     - Да поймите же вы, что меня вешать будут! Вешать! Понимаете  или  нет?
Вешать!
     - А ты бы не трогал людей, тебя бы...- кричала старуха.
     - Господи! Да что же это! Ведь этого даже у зверей не бывает. Сын я вам
или нет?
     Он заплакал и сел в угол. Заплакала  и старуха в своем углу. Бессильные
хоть  на  мгновение  слиться в  чувстве любви  и противопоставить его  ужасу
грядущей  смерти, плакали они  холодными,  не  согревающими  сердца  слезами
одиночества. Мать сказала:
     - Ты вот говоришь,  мать  я тебе или нет, упрекаешь.  А я  за  эти  дни
совсем поседела, старухой стала. А ты говоришь, упрекаешь.
     -  Ну хорошо,  хорошо, мамаша. Простите.  Идти  вам  надо. Братьев  там
поцелуйте.
     - Разве я не мать? Разве мне не жалко?
     Наконец  ушла. Плакала горько,  утираясь  кончиками  платка, не  видела
дороги.  И чем дальше отходила от  тюрьмы, тем  горючее лились  слезы. Пошла
назад  к  тюрьме,  потом заблудилась дико в  городе, где  родилась, выросла,
состарилась. Забрела  в  какой-то  пустынный  садик  с  несколькими старыми,
обломанными  деревьями и села на мокрой  оттаявшей  лавочке. И вдруг поняла:
его завтра будут вешать.
     Старуха вскочила, хотела бежать, но вдруг крепко  закружилась голова, и
она упала. Ледяная дорожка обмокла, была скользкая, и старуха никак не могла
подняться: вертелась, приподнималась на локтях и коленях и снова валилась на
бок.  Черный  платок  сполз  с  головы,  открыв  на  затылке  лысинку  среди
грязно-седых волос;  и почему-то  чудилось ей, что она  пирует  на  свадьбе:
женят сына, и она выпила вина и захмелела сильно.
     - Не могу. Ей-же-Богу,  не могу! - отказывалась  она, мотая головою,  и
ползала по ледяному мокрому насту, а ей все лили вино, все лили.
     И уже больно  становилось  сердцу  от  пьяного  смеха,  от угощений, от
дикого пляса,- а ей все лили вино. Все лили.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1202 сек.