Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

Скачать Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

 
        "8. ЕСТЬ И СМЕРТЬ, ЕСТЬ И ЖИЗНЬ"

     О смерти Сергей Головин  никогда не думал, как о  чем-то  постороннем и
его  совершенно  не  касающемся. Он был крепкий,  здоровый,  веселый  юноша,
одаренный  той  спокойной  и  ясной  жизнерадостностью,  при которой  всякая
дурная, вредная  для жизни мысль или чувство быстро и  бесследно исчезают  в
организме. Как быстро заживали у него всякие порезы, раны и уколы, так и все
тягостное,  ранящее душу, немедленно  выталкивалось наружу и уходило.  И  во
всякое  дело  или  даже  забаву,  была  ли   то  фотография,  велосипед  или
приготовление  к  террористическому  акту,  он  вносил  ту  же  спокойную  и
жизнерадостную серьезность: все в жизни весело, все в жизни важно, все нужно
делать хорошо.
     И все он делал хорошо:  великолепно управлялся с  парусом,  стрелял  из
револьвера прекрасно;  был  крепок в дружбе, как  и в любви,  и  фанатически
верил  в ?честное  слово?.  Свои смеялись  над  ним, что  если сыщик,  рожа,
заведомый шпион даст ему честное слово, что он не сыщик,- Сергей поверит ему
и пожмет товарищески руку. Один был недостаток: был уверен, что поет хорошо,
тогда как слуху не имел  ни малейшего,  пел отвратительно и фальшивил даже в
революционных песнях; и обижался, когда смеялись.
     - Или вы все ослы, или  я  осел,- говорил он серьезно и обиженно. И так
же серьезно, подумав, все решали:
     - Ты осел, по голосу слышно.
     Но за недостаток этот, как иногда бывает с хорошими людьми, его любили,
пожалуй, даже больше, чем за достоинства.
     Смерти он настолько не боялся и настолько не думал о ней, что в роковое
утро,  перед  уходом  из квартиры  Тани  Ковальчук, он  один, как следует, с
аппетитом, позавтракал:  выпил  два  стакана  чаю, наполовину  разбавленного
молоком,  и  съел  целую пятикопеечную булку.  Потом  посмотрел с грустью на
нетронутый хлеб Вернера и сказал:
     - А ты что же не ешь? Ешь, подкрепиться надо.
     - Не хочется.
     - Ну так я съем. Ладно?
     - Ну и аппетит же у тебя, Сережа.
     Вместо ответа Сергей с набитым ртом, глухо и фальшиво запел:

     Вихри враждебные веют над нами...

     После  ареста он  было  загрустил:  сделано нехорошо,  провалились,  но
подумал: ?Есть  теперь  другое,  что  нужно  сделать  хорошо,-  умереть?,- и
развеселился.  И  как ни  странно, со  второго  же  утра  в  крепости  начал
заниматься гимнастикой по необыкновенно рациональной системе какого-то немца
Мюллера,  которой  увлекался:  разделся  голый  и,  к  тревожному  удивлению
наблюдавшего  часового,  аккуратно  проделал  все  предписанные восемнадцать
упражнений.  И  то,  что часовой наблюдал  и,  видимо, удивлялся,  было  ему
приятно, как пропагандисту мюллеровской системы;  и хотя знал, что ответа не
получит, все же сказал торчащему в окошечке глазу:
     -  Хорошо,  брат,  укрепляет. Вот  бы у вас  в полку  ввести что надо,-
крикнул он убеждающе и  кротко, чтобы не испугать, не подозревая, что солдат
считает его просто сумасшедшим.
     Страх смерти начал являться к нему  постепенно и как-то толчками: точно
возьмет кто и  снизу,  изо  всей силы,  подтолкнет  сердце  кулаком.  Скорее
больно,  чем страшно. Потом  ощущение  забудется  - и  через несколько часов
явится снова, и с каждым разом становится оно все продолжительнее и сильнее.
И уже  ясно  начинает принимать мутные очертания  какого-то  большого и даже
невыносимого страха.
     ?Неужели я боюсь? - подумал Сергей с удивлением.- Вот еще глупости!?
     Боялся  не он -  боялось его молодое, крепкое, сильное тело, которое не
удавалось обмануть ни гимнастикой немца Мюллера, ни холодными обтираниями. И
чем крепче,  чем свежее оно  становилось после холодной  воды, тем  острее и
невыносимее делались  ощущения  мгновенного страха.  И  именно в те  минуты,
когда на воле он  ощущал особый подъем жизнерадостности и силы, утром, после
крепкого сна  и физических упражнений,-  тут  появлялся этот острый,  как бы
чужой страх. Он заметил это и подумал:
     ?Глупо,  брат Сергей.  Чтобы оно умерло легче, его надо ослабить, а  не
укреплять. Глупо!?
     И бросил гимнастику  и обтирания. А солдату в объяснение и в оправдание
крикнул:
     - Ты  не  смотри, что  я бросил. Штука, брат, хорошая. Только  для тех,
кого вешать, не годится, а для всех других очень хорошо.
     И действительно, стало как будто легче. Попробовал также поменьше есть,
чтобы ослабеть еще, но, несмотря на отсутствие чистого воздуха и упражнений,
аппетит  был  очень  велик, трудно было сладить, съедал все, что  приносили.
Тогда начал делать так:  еще не принимаясь за еду, выливал половину горячего
в ушат; и это как будто помогло: появилась тупая сонливость, истома.
     - Я тебе покажу!  - грозил он телу, а  сам с грустью, нежно водил рукою
по вялым, обмякшим мускулам.
     Но  скоро тело  привыкло  и к  этому  режиму, и  страх смерти  появился
снова,-  правда, не такой  острый, не  такой огневый,  но  еще более нудный,
похожий  на тошноту. ?Это оттого, что тянут долго,- подумал Сергей,-  хорошо
бы все это время,  до казни,  проспать?,- и старался как можно дольше спать.
Вначале удавалось,  но потом,  оттого  ли, что  переспал  он, или по  другой
причине, появилась бессонница. И с нею пришли острые, зоркие мысли, а с ними
и тоска о жизни.
     ?Разве я ее, дьявола, боюсь? - думал он о смерти.- Это мне жизни жалко.
Великолепная вещь, что бы там ни говорили пессимисты.  А что если пессимиста
повесить? Ах,  жалко жизни, очень жалко.  И зачем борода у меня  выросла? Не
росла, не росла, а то вдруг выросла. И зачем??
     Покачивал головою грустно и вздыхал продолжительными тяжелыми вздохами.
Молчание  -  и продолжительный,  глубокий вздох; опять короткое молчание - и
снова еще более продолжительный, тяжелый вздох.
     Так было до суда и до последнего страшного свидания со стариками. Когда
он проснулся в камере  с  ясным сознанием, что с жизнью  все  покончено, что
впереди только  несколько часов  ожидания в  пустоте и смерть,- стало как-то
странно. Точно его оголили всего, как-то  необыкновенно оголили -  не только
одежду  с  него сняли,  но отодрали  от  него  солнце, воздух,  шум  и свет,
поступки и речи. Смерти  еще нет, но нет  уже  и жизни, а есть что-то новое,
поразительно  непонятное,  и  не  то  совсем лишенное смысла, не  то имеющее
смысл,  но  такой глубокий,  таинственный и  нечеловеческий, что открыть его
невозможно.
     - Фу-ты, черт! - мучительно удивлялся Сергей.-  Да что же это такое? Да
где же это я? Я... какой я?
     Оглядел  всего себя,  внимательно,  с  интересом,  начиная  от  больших
арестантских  туфель,  кончая  животом,  на   котором  оттопыривался  халат.
Прошелся по камере, растопырив руки и продолжая оглядывать себя, как женщина
в  новом платье, которое  ей длинно.  Повертел головою  -  вертится.  И это,
несколько страшное почему-то, есть он, Сергей Головин, и этого - не будет. И
все сделалось странно.
     Попробовал ходить по камере - странно,  что  ходит. Попробовал сидеть -
странно, что сидит. Попробовал выпить воды - странно, что пьет, что глотает,
что  держит  кружку,  что  есть  пальцы, и эти пальцы  дрожат.  Поперхнулся,
закашлялся и, кашляя, думал: ?Как это странно, я кашляю?.
     ?Да что я, с ума, что ли,  схожу! - подумал Сергей, холодея.- Этого еще
недоставало, чтобы черт их побрал!?
     Потер лоб рукою, но  и это было  странно. И тогда, не  дыша,  на целые,
казалось,  часы  он  замер  в неподвижности,  гася  всякую мысль,  удерживая
громкое дыхание, избегая всякого движения - ибо  всякая  мысль было безумие,
всякое движение  было безумие.  Времени  не  стало,  как  бы в  пространство
превратилось оно,  прозрачное, безвоздушное, в огромную площадь, на  которой
все,  и земля, и жизнь,  и люди; и все  это  видимо  одним взглядом, все  до
самого конца,  до  загадочного обрыва - смерти. И не в том было мучение, что
видна смерть,  а в том,  что сразу видны и  жизнь и смерть. Святотатственною
рукою была отдернута  завеса, сызвека скрывающая тайну жизни и тайну смерти,
и они перестали быть  тайной,- но не сделались они и понятными,  как истина,
начертанная на неведомом  языке.  Не было таких понятий в  его  человеческом
мозгу,  не  было таких слов  на его человеческом  языке,  которые  могли  бы
охватить  увиденное. И слова: ?мне страшно? -  звучали в  нем только потому,
что не  было иного слова, не существовало  и  не могло существовать понятия,
соответствующего  этому  новому,  нечеловеческому  состоянию.  Так было бы с
человеком, если бы он, оставаясь в пределах человеческого разумения, опыта и
чувств, вдруг увидел самого Бога,- увидел и не понял бы, хотя бы и знал, что
это  называется  Бог,  и  содрогнулся  бы  неслыханными  муками неслыханного
непонимания.
     - Вот  тебе и Мюллер!  - вдруг  громко, с  чрезвычайной убедительностью
произнес он и качнул  головою. И с тем неожиданным переломом  в чувстве,  на
который так способна человеческая душа, весело и искренно захохотал.- Ах ты,
Мюллер! Ах ты, мой милый Мюллер! Ах ты, мой распрекрасный  немец! И все-таки
- ты прав, Мюллер, а я, брат Мюллер, осел.
     Быстро  несколько раз  прошелся  по  камере  и  к  новому,  величайшему
удивлению наблюдавшего в глазок солдата - быстро разделся догола и весело, с
крайней  старательностью проделал  все восемнадцать упражнений;  вытягивал и
растягивал  свое молодое,  несколько  похудевшее  тело, приседал,  вдыхал  и
выдыхал воздух, становясь на носки, выбрасывал  ноги и руки. И после каждого
упражнения говорил с удовольствием:
     - Вот это так! Вот это настоящее, брат Мюллер!
     Щеки его раскраснелись, из  пор  выступили капельки горячего, приятного
пота, и сердце стучало крепко и ровно.
     - Дело в  том,  Мюллер,-рассуждал Сергей, выпячивая грудь так, что ясно
обрисовались ребра под тонкой натянутой кожей,- дело в том, Мюллер, что есть
еще девятнадцатое упражнение - подвешивание за шею в  неподвижном положении.
И  это называется казнь. Понимаешь, Мюллер? Берут живого  человека, скажем -
Сергея Головина,  пеленают его, как куклу,  и вешают за шею,  пока не умрет.
Глупо это, Мюллер, но ничего не поделаешь - приходится.
     Перегнулся на правый бок и повторил:
     - Приходится, брат Мюллер.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1206 сек.