Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

Скачать Леонид Андреев. - Рассказ о семи повешенных

 
        "9. УЖАСНОЕ ОДИНОЧЕСТВО"

     Под тот же звон часов, отделенный  от Сергея и Муси несколькими пустыми
камерами, но одинокий столь тяжко, как если бы во всей вселенной существовал
он один, в ужасе и тоске оканчивал свою жизнь несчастный Василий Каширин.
     Потный,  с  прилипшей  к телу  мокрой  рубахой, распустившимися, прежде
курчавыми  волосами,  он  судорожно  и  безнадежно  метался  по камере,  как
человек,  у  которого  нестерпимая зубная боль. Присаживался,  вновь  бегал,
прижимался лбом к стене, останавливался и что-то разыскивал глазами - словно
искал лекарства. Он так изменился,  что как будто имелись у  него два разных
лица, и прежнее, молодое ушло куда-то, а на место его стало новое, страшное,
пришедшее из темноты.
     К нему страх смерти пришел сразу и  овладел  им безраздельно и властно.
Еще утром, идя на  явную смерть, он  фамильярничал с нею,  а  уже к  вечеру,
заключенный  в одиночную  камеру, был закружен  и захлестнут волною бешеного
страха.  Пока он сам, своею волею,  шел  на  опасность  и смерть,  пока свою
смерть, хотя бы  и страшную по виду, он держал в собственных руках, ему было
легко  и  весело  даже: в  чувстве безбрежной свободы,  смелого  и  твердого
утверждения  своей дерзкой  и бесстрашной воли  бесследно утопал  маленький,
сморщенный, словно старушечий стра-. шок. Опоясанный адской машиной, он  сам
как бы превратился в адскую машину, включил в  себя жестокий разум динамита,
присвоил  себе  его  огненную  смертоносную  мощь.  И,  идя по улице,  среди
суетливых, будничных, озабоченных своими делами людей, торопливо спасающихся
от извозчичьих лошадей и  трамвая,  он  казался  себе  пришлецом  из  иного,
неведомого мира, где не знают ни смерти, ни страха.  И  вдруг сразу  резкая,
дикая, ошеломляющая перемена. Он уже не идет, куда хочет, а его везут,- куда
хотят. Он  уже не  выбирает места, а его сажают в каменную клетку и запирают
на ключ, как вещь. Он уже  не может выбрать  свободно: жизнь или смерть, как
все  люди, а  его  непременно  и  неизбежно  умертвят.  За  мгновение бывший
воплощением воли, жизни и силы, он становится жалким образом единственного в
мире  бессилия,  превращается  в  животное,  ожидающее  бойни,  в  глухую  и
безгласную  вещь, которую можно переставлять,  жечь, ломать.  Что  бы он  ни
говорил, слов  его не  послушают, а  если  станет  кричать,  то заткнут  рот
тряпкой,  и будет ли он  сам  передвигать ногами, его отведут  и повесят;  и
станет  ли  он  сопротивляться,  барахтаться,  ляжет  наземь  - его  осилят,
поднимут, свяжут и связанного  поднесут к виселице.  И  то, что эту машинную
работу  над  ним исполнят  люди,  такие  же,  как  и он,  придает  им новый,
необыкновенный и зловещий  вид:  не  то  призраков, чего-то притворяющегося,
явившегося  только  нарочно,  не то  механических  кукол на пружине:  берут,
хватают, ведут, вешают, дергают за  ноги. Обрезают  веревку, кладут,  везут,
закапывают.
     И  с  первого  же  дня  тюрьмы люди  и  жизнь превратились для  него  в
непостижимо ужасный  мир  призраков и механи-ческих кукол. Почти обезумев от
ужаса, он  старался представить, что люди имеют язык и говорят, и  не мог  -
казались немыми;  старался  вспомнить  их  речь,  смысл  слов,  которые  они
употребляют при сношениях,- и не мог. Рты раскрываются, что-то звучит, потом
они расходятся, передвигая ноги, и нет ничего.
     Так чувствовал бы себя человек, если бы  ночью, когда  он в  доме один,
все  вещи  ожили, задвигались и приобрели над ним, человеком, неограниченную
власть. Вдруг  стали бы его судить: шкап,  стул, письменный стол и диван. Он
бы  кричал и  метался,  умолял,  звал  на помощь, а они что-то  говорили  бы
по-своему между собою, потом повели  его вешать: шкап, стул, письменный стол
и диван. И смотрели бы на это остальные вещи.
     И  все  стало казаться игрушечным  Василию  Каширину,  присужденному  к
смертной казни через повешение: его камера, дверь с глазком, звон заведенных
часов,  аккуратно  вылепленная крепость, и  особенно та механическая кукла с
ружьем, которая стучит  ногами  по коридору,  и те  другие, которые,  пугая,
заглядывают к нему в окошечко и молча подают еду. И то, что он испытывал, не
было ужасом перед смертью;  скорее  смерти  он даже хотел: во всей  извечной
загадочности и непонятности  своей она была доступнее разуму,  чем  этот так
дико  и  фантастично  превратившийся   мир.   Более   того:  смерть  как  бы
уничтожалась совершенно  в этом безумном мире призраков и кукол, теряла свой
великий и  загадочный смысл, становилась также чем-то механическим и  только
поэтому страшным. Берут,  хватают, ведут, вешают, дергают за ноги.  Обрезают
веревку, кладут, везут, закапывают.
     Исчез из мира человек.
     На  суде близость  товарищей привела  Каширина в себя,  и он снова,  на
мгновение, увидел людей: сидят и судят его  и что-то говорят на человеческом
языке,  слушают и как будто  понимают. Но уже на свидании  с  матерью  он, с
ужасом человека, который начинает сходить с ума и понимает это, почувствовал
ярко, что  эта старая женщина в черном платочке -  просто  искусно сделанная
механическая  кукла, вроде тех, которые говорят:  ?па-па?, ?мама?, но только
лучше сделанная. Старался говорить с нею, а сам, вздрагивая, думал:
     ?Господи! Да ведь это же кукла. Кукла матери. А вот та кукла солдата, а
там, дома, кукла отца, а вот это кукла Василия Каширина?.
     Казалось,   еще   немного  и   он  услышит   где-то   треск  механизма,
поскрипывание несмазанных  колес.  Когда мать  заплакала, на  один миг снова
мелькнуло что-то человеческое, но при первых же ее словах  исчезло, и  стало
любопытно и ужасно смотреть, что из глаз куклы течет вода.
     Потом,  в своей  камере, когда  ужас стал  невыносим,  Василий  Каширин
попробовал молиться. От всего  того, чем под видом религии была окружена его
юношеская жизнь в отцовском купеческом доме, остался один противный, горький
и раздражающий осадок, и веры не было. Но когда-то, быть может, в раннем еще
детстве,  он  услыхал три слова, и они  поразили его  трепетным  волнением и
потом на всю жизнь остались обвеянными тихой поэзией. Эти слова  были: ?Всех
скорбящих радость?.
     Случалось,  в  тяжелые  минуты он  шепнет про  себя,  без молитвы,  без
определенного  сознания: ?Всех скорбящих радость?  - и вдруг станет  легче и
захочется пойти к кому-то милому и жаловаться тихо:
     - Наша  жизнь...  да разве  это жизнь! Эх,  милая вы моя, да разве  это
жизнь!
     А потом вдруг и смешно станет, и  захочется кучерявить волосы, выкинуть
колено, подставить грудь под чьи-то удары: на, бей!
     Никому,  даже  самым  близким  товарищам, он не говорил о  своей  ?всех
скорбящих радости? и даже сам как будто не  знал о ней - так глубоко крылась
она в душе его. И вспоминал не часто, с осторожностью.
     И теперь, когда ужас неразрешимой,  воочию представшей  тайны с головою
покрыл его, как вода в половодье прибрежную лозиночку,  он захотел молиться.
Хотел стать на  колени, но стыдно сделалось перед солдатом, и, сложив руки у
груди, тихо прошептал:
     - Всех скорбящих радость!
     И с тоскою, выговаривая умильно, повторил:
     - Всех скорбящих радость, прийди ко мне, поддержи Ваську Каширина.
     Давно еще, когда  он был  на первом курсе университета и покучивал еще,
до  знакомства с Вернером и вступления в общество, он называл себя хвастливо
и жалко ?Васькой Кашириным? - теперь почему-то  захотелось назваться так же.
Но мертво и неотзывчиво прозвучали слова:
     - Всех скорбящих радость!
     Всколыхнулось что-то. Будто проплыл в отдалении чей-то тихий и скорбный
образ и тихо  погас, не  озарив предсмертной тьмы.  Били  заведенные часы на
колокольне. Застучал  чем-то,  шашкой, не  то ружьем, солдат  в  коридоре  и
продолжительно, с переходами, зевнул.
     - Всех скорбящих  радость! И ты  молчишь! И ты ничего не хочешь сказать
Ваське Каширину?
     Улыбался умильно и  ждал. Но  было  пусто и  в  душе  и  вокруг.  И  не
возвращался  тихий  и  скорбный  образ.  Вспоминались ненужно  и  мучительно
восковые горящие свечи, поп в рясе, нарисованная на стене икона, и как отец,
сгибаясь и разгибаясь, молится  и  кладет поклоны, а сам смотрит исподлобья,
молится ли Васька, не занялся ли баловством.  И стало  еще  страшнее, чем до
молитвы.
     Исчезло все.
     Безумие тяжко наползало. Сознание погасло,  как потухающий разбросанный
костер,  холодело,  как труп  только что  скончавшегося человека, у которого
тепло еще в сердце, а ноги  и руки уже окоченели. Еще раз, кроваво вспыхнув,
сказала угасающая мысль, что  он, Васька Каширин, может здесь  сойти  с ума,
испытать  муки, для  которых  нет названия, дойти до  такого  предела боли и
страданий, до  каких не доходило  еще  ни одно живое существо; что он  может
биться головою о стену, выколоть себе пальцем глаза, говорить и кричать, что
ему угодно, уверять со слезами, что больше выносить он не может,-  и ничего.
Будет ничего.
     И  ничего  наступило.  Ноги,  у  которых свое  сознание  и своя  жизнь,
продолжали ходить  и  носить  дрожащее  мокрое  тело.  Руки, у  которых свое
сознание, тщетно  пытались запахнуть расходящийся на  груди  халат и согреть
дрожащее мокрое тело. Тело дрожало и зябло. Глаза смотрели. И это был  почти
что покой.
     Но  был еще  момент  дикого  ужаса. Это когда вошли  люди. Он  даже  не
подумал, что это  значит  -  пора  ехать  на казнь, а просто  увидел людей и
испугался, почти по-детски.
     - Я  не буду!  Я  не  буду! - шептал он неслышно помертвевшими губами и
тихо отодвигался в глубь камеры, как в детстве, когда поднимал руку отец.
     - Надо ехать.
     Говорят,  ходят  вокруг,  что-то подают. Закрыл глаза,  покачался  -  и
тяжело  начал  собираться. Должно быть, сознание стало  возвращаться:  вдруг
попросил  у   чиновника  папиросу.  И  тот   любезно  раскрыл  серебряный  с
декадентским рисунком портсигар.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1389 сек.