Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Виктор Некрасов. - Маленькая печальная повесть

Скачать Виктор Некрасов. - Маленькая печальная повесть


   8

   А жизнь текла по-прежнему. Работа, дом, телевизор (главным образом, для
Рануш Акоповны), чтение, изредка  -  кино.  Очень  даже  изредка.  Анриетт
удивлялась.
   - В Ленинграде ни одной новой картины  не  пропускал,  а  тут  даже  на
Феллини и  Бергмана  не  затянешь.  Пойдем  мы  наконец  на  "Механический
апельсин" или нет?
   Ашот сам сначала удивлялся собственной, появившейся за последнее  время
пассивности, потом понял, что  там,  дома,  рвались  на  Габена  или  Анну
Маньяни не только, чтоб на них посмотреть,  но  чтоб  окунуться  в  чужую,
незнакомую и, в общем-то,  соблазнительную  жизнь,  посидеть  в  парижском
кафе, мчаться с бешеной скоростью по автострадам и хайвэям, развалиться  в
кресле у камина, посасывая бургундское. А тут  недосягаемые  эти  соблазны
под боком, разве что камина нет. К тому же и психологические извивы вокруг
любовей и измен перестали трогать и не все понятно, а когда субтитры  -  и
вовсе путаешься. И если ходил он раз  в  три-четыре  месяца  в  кино,  то,
главным образом, на вестерны или Бельмондо, где драки,  погони,  стрельба,
очень ловко, даже красиво у него это получается.
   И вообще, говорил Ашот, выяснилось вдруг, что я почти ничего не  читал,
преступно мало. Открыл вот Марка Алданова, замечательный писатель. А кто у
нас его знает?  Или  Набоков.  Слыхал  только,  что  есть  какая-то  очень
неприличная "Лолита", а он, оказывается наворотил  Бог  знает  сколько.  Я
невеликий любитель стилистов, утомляют они меня, вот читаю сейчас  "Другие
берега", штука автобиографическая, оторваться нет сил. Великий писатель. А
у нас считается порнографическим, запрещен.
   Ашот записался в Тургеневскую библиотеку и  раз  в  месяц  приволакивал
оттуда горы книг - читатель он был аккуратный, и ему  разрешали  брать  по
десять-пятнадцать зараз. В основном, русских. С  французскими  было  хуже,
без словаря не шло. У Анриетт была своя полочка - в основном, стариков,  к
нынешним новшествам и "новым романам" она относилась сдержанно.
   Ну, а Мадагаскар? Тот самый, на который, по мнению Романа, Ашоту всегда
можно поехать? Далековато...  Но  вот  во  Флоренцию  взяли  как-то  да  и
двинули. "Черт знает что, - сказал по  какому-то  поводу,  просто  так,  к
слову Ашот. - Приехали в Париж и сидим как вкопанные, а  рядом  Швейцария,
Италия, всякие там Шильонские замки, галерея Уффици..." Анриетт посмотрела
на него и сказала: "Давай поедем в Уффици. А? И на  Давида  посмотрим".  И
они поехали  смотреть  Уффици  и  микеланджеловского  Давида.  Подвернулся
"мост" - уик-энд плюс какой-то праздник и два дня отгула,  покупку  нового
холодильника отменили, сели в свой "рено-5" и покатили через леса и  горы,
туннель под Монбланом во Флоренцию. Ах, какая это была неделя! Потом такой
же вольт сделали с Испанией, с Барселоной. Попали даже на бой быков. С тех
пор все это называлось Мадагаскаром.
   Но, в общем-то, жизнь текла тихо  и  спокойно  -  работа,  дом,  книги,
вечерние чаепития по русскому обычаю.
   И вдруг случилось чудо. Как-то посреди ночи зазвонил телефон. Вероятно,
ошибка, подумал Ашот, но трубку все же снял.
   - Ж'экут, - сказал он по-французски.
   - А по-русски нельзя? - раздался знакомый голос.
   - Ч-черт! Сашка!
   - Он самый.
   - Откуда?
   - С де Голля вашего, аэропорта.
   - Ясно, - Ашот рассмеялся. - Деваться некуда?
   - Не будь сукой.
   - Прости, но ты знаешь, который сейчас час?
   - Повторяю, не будь. В твоем возрасте в этот час надо как раз  у  девок
быть, а не дома валяться.
   - Ладно, замнем для ясности. Что тебе надобно, старче?
   - Сволочь, почему ты так со мной разговариваешь?
   - Потому что заслужил. Я злопамятный.
   Воцарилась пауза. Потом донесся Сашкин голос:
   - Ну, виноват, виноват, виноват, знаю. Зачем топтать?
   - Ладно. Давай, как коммунист с коммунистом. К девяти  мне  на  работу.
Позвони в 8:15, тогда условимся. Идет?
   - Идет. - Сашка повесил трубку. Вроде обиделся.
   - Почему ты не велел ему взять такси  и  приехать  к  нам?  -  спросила
разбуженная звонком Анриетт.
   - Чтоб знал... Ручаюсь тебе, летит в какой-нибудь Лондон или  Лиссабон,
там туман, не приняли, вот и сели в Париже. И никто не встретил. Не привык
к такому.
   - Поэтому и надо было...
   - Нет, не надо.
   - Но это ж Сашка.
   - Тем более.
   На этом разговор кончился.
   Ровно в 8:15 Сашка позвонил.
   - Есть два предложения, - сказал Ашот. - От часу до двух, когда у  меня
перерыв, или после шести на целый вечер.
   - Конечно, второе. Денег у меня вагон.
   - А я думал, ты скажешь и... и... И днем, и вечером.
   - Вот сука. Я валяюсь у тебя в ногах, в пыли, а ты...
   Ладно,  отряхнись  и  к  шести  тридцати  изволь  пожаловать   в   кафе
"Эскуриал". Это метро  "Рю  дю  Бак",  выйдешь,  сразу  увидишь,  на  углу
бульвара Сен-Жермен.
   - Ясно. В шесть тридцать.
   Они провели вместе двенадцать часов кряду - с семи вечера до семи утра.
Расстались, в последний раз обнялись и расцеловались на том же  "Шарль  де
Голль", в аэропорту - Ашот не ошибся, не в Лондон, правда, и не в Лиссабон
летел Сашка, а на Цейлон, и из-за чего-то в Париже произошла  задержка  на
целые сутки, даже больше.
   Двенадцать часов кряду... Развалившись в креслах аэропортовского  кафе,
усталые, обессилевшие, потягивая кофе, пытались восстановить  маршрут.  Из
одного кафе в другое. Похлопывание по спинам, сопровождаемое все теми  же,
достаточно известными выражениями, произошло  в  "Эскуриале",  потом,  без
похлопывания, но с выражениями, из  кафе  в  кафе  (одна  юная  туристская
парочка из Цинциннати задержалась у их столика, стоявшего прямо на  улице,
и  произнесла:  "Простите,  мы  так  давно  не   слышали   родного   мата.
Музыка..."). Итак, в  порядке  очередности:  "Флор",  "Де  Маго",  "Липп",
"Аполлинер", "Клюни" - это все на Сен-Жермен, -  затем  "Муфтар",  это  за
лицеем Анри Катр, что-то на острове Сен-Луи, греческие в районе Сен-Мишель
и что-то еще ночное возле Гар-дю-Нор, оттуда, когда уж было совсем светло,
электричкой в Руасси, аэропорт "Шарль де Голль". В общей сложности  то  ли
двенадцать, то ли тринадцать приземлений. Устали,  но  не  опьянели,  хотя
пили не только пиво, как задумано было сначала, а нечто и покрепче, вплоть
до очень дорогого, любимого Черчиллем коньячка. В промежутках, от кафе  до
кафе, набережные, мосты, пустынные площади,  ступени  Пантеона,  переулки,
закоулки, скверики, одну из  бутылок  распили  на  травке  под  иронически
улыбающимся бронзовым Вольтером... О, знал бы великий энциклопедист, о чем
говорили у его ног два эмигранта, два русских интеллигента, и взял бы свои
книги, перечел бы и от многого отрекся, обомлев от  того,  что  происходит
сейчас на свете.
   О чем же говорили эти два русских интеллигента, один - взошедшая и ярко
сияющая  звезда  с  вагоном  денег,  другой,  ну  что  другой  -   средний
французский трудящийся, как сам он себя окрестил. И оба - изгои, в большей
или меньшей степени тоскующие по прошлому. И три  года,  даже  больше,  не
видевшиеся. О чем же они говорили?
   Для затравки,  сидя  в  метро,  Ашот  придумал  этакий  шутливо-горький
монолог, речь прокурора. Звучать она должна была так:
   -  Господа  присяжные  заседатели.  Перед  вами  на  скамье  подсудимых
человек, который никого не убил, не ограбил, не изнасиловал, ни одного  из
писаных законов не нарушил, как не нарушили  великие  его  предшественники
Герцен и Огарев, тоже покинувшие свою родину, человек, который,  напротив,
талант свой, талант своего народа подарил всему миру. И все же  он  сейчас
на скамье подсудимых. Что же привело его на  нее?  Что  он  совершил?  Что
нарушил? Что  преступил?  За  что  ждет  его  кара,  которую  вы,  господа
присяжные заседатели, определите ему? И в чем я его обвиняю? Я обвиняю его
в одном из тягчайших преступлений перед человечеством.  Он  выключил  свою
память. Он забыл и попрал самое святое и возвышенное, что есть в жизни,  -
дружбу.
   Прекрасный, как казалось Ашоту, монолог этот, к  сожалению,  произнесен
не был. Во-первых, для  соответствующего  эффекта  нужны  были  слушатели,
которых не было, а во-вторых,  после  первой  же  рюмки  Сашка  перехватил
инициативу, подняв кверху руки.
   - Хенде хох! Сдаюсь. На милость  победителя,  -  и  тут  же  разлил  по
второй. - Пойми, несчастный, меня засосало, просто засоса-ло... Я попал  в
какой-то  вихрь,  омут,  быстрину,  называй  как  хочешь.  И   завертелся,
закружился, забарахтался... Ведь я, уезжая, не думал бежать.  Поверь  мне.
Все получилось как-то самой собой. Не знаю даже как. Вдруг понял -  нельзя
возвращаться. Увяну, скисну... А тут... сам понимаешь...
   Ашот молчал, слушал, жевал омлет с ветчиной. Сашка опять разлил.
   - Легче всего обозвать меня говном. Зазнавшимся, возомнившим,  забывшим
все на свете. Нет, Ашотик, ничего я не забыл...  Боже,  как  часто  я  вас
вспоминаю. Как мне вас не хватало. Не веришь? Понимаю, есть основания... И
про маму мне тоже не говори. Очень прошу. Казнюсь! Ладно, пошли, лхаим...
   Выпили.
   Да, в том "казнюсь, пошли!" был весь Сашка. Перед ним сидел все тот  же
Сашка тех лет,  вихрастый,  возбужденный,  малость  растерянный,  даже  не
малость, совсем  не  изменившийся,  импульсивный,  самовлюбленный,  но,  в
общем, свой. И Ашот понял, что не может на него сердиться. За что? Так  уж
устроен человек. А в дружбе - пусть он даже изменил ей, а Ашот нет, до сих
пор верит, - может быть, самое главное в дружбе - умение понять и прощать.
Но было еще одно, чего он не прощал.
   Уже третий или четвертый час шла их беседа. Нет, это  не  то  слово.  И
вообще оно почему-то до сих пор не придумано. У Даля  сказано:  "Беседа  -
взаимный разговор, общительная речь между людьми, словесное их  сообщение,
размен чувств и мыслей на словах". Ну что это за определение - да  простит
меня великий Даль? В нем нет главного - души. О  каком  размене  чувств  и
мыслей может идти речь, когда перед  тобой  рычащий  поток,  Терек,  Кура,
камни,  водовороты,  вспышки,  протуберанцы,  дробь   пулемета   и   трель
соловья... Так вот, четвертый час они разменивали свои чувства и мысли, и,
только когда устроились  на  ветхой  лавчонке  среди  вздыбившихся  корней
столетнего платана на берегу Сены у Понт-Рояль, Ашот заговорил о том,  что
больше всего его тревожило.
   Ашот был не только артистом, но  немножко  и  поэтом.  И  всякого  рода
явления природы, как-то: прорывающаяся  сквозь  тучи  луна,  шуршащие  под
ногами листья, всплеск рыбы или такие сугубо урбанистические  детали,  как
огонек в окне, качающийся фонарь, шепчущаяся у подъезда парочка - все  это
располагало его к возвышенному и, главное, серьезному. В  их  мушкетерской
троице он был самым серьезным.
   Так и сейчас. Луны, правда, не было, но на  противоположном  берегу  на
самом  верхнем  этаже  светилось  большое   окно,   очевидно,   мастерская
художника, а на мосту тускло горели типично парижские  фонари  -  молочный
шар, а на нем шапочка. И не привычная, правда, Нева, а Сена  катила  у  их
ног свои черные, жирные от масла волны.
   - Сашка, - начал он. - Хотя я и знаю: "Что  наша  жизнь?  Игра",  -  но
именно поэтому и именно потому, что речь пойдет об игре, я хочу  прочитать
тебе маленькую нотацию.
   - Песталоцци? - рассмеялся Сашка.
   - И Поццо ди Борго заодно. Только тот, корсиканец, был русским послом в
Париже после Наполеона, а ты просто Поццо, как был им, так и остался.
   Подвыпивший Ашот был красноречив и убедителен сверх  меры.  Он  оседлал
своего конька. Сашка, мол, не понимает, какая миссия ему выпала. Стоило ли
драпать, чтобы тратить время и силы на  всяких  минкусовских  Дон-Кихотов?
Это ж забивание гвоздей микроскопом. Собачий бред, халоймес.
   - И тебе же самому скучно, сознайся. Неужели  для  денег?  Не  верю!  И
неужели нет в вашем идиотском Нью-Йорке человека,  который  подошел  бы  к
тебе и сказал: "Мистер Куницын, давайте перевернем мир! Пусть он  ахнет  и
застынет изумленный, забыв о всяких там  выборах,  инфляции  и  нейтронных
бомбах. Давайте поставим с вами не  знаю  что  -  "Божественную  комедию",
"Илиаду", Арт Бухвальда,  на  худой  конец".  Неужели  ни  разу  никто  не
подошел? У вас же миллиардеров пруд пруди. И все они филантропы, не знают,
куда деньги сунуть, чтоб поменьше налогов платить. Неужели  среди  них  ни
одного меломана, балетомана, в конце концов, которого можно охмурить? Ты ж
у нас обаяшка по этой части.
   Сашка слушал молча, не перебивая.  Ломал  какую-то  веточку,  бросал  в
воду.
   Ашот вспомнил "Шинель", которой увлекся  перед  самым  его  отъездом...
Акакий Акакиевич!
   - А может, и не Акакия  Акакиевича,  а  саму  Шинель  сыграть?  Мягкую,
уютную, обнимающую со всех сторон,  пелеринки  развеваются,  ветер,  ночь,
пустынная площадь... И исчезает с грабителями. Так ее и вижу, сорванную  с
плеч старика, рвущуюся к нему. И старая шинель, капот - тоже  ты.  Жалкая,
прохудившаяся, с дырками на плечах, Одетта и Одиллия... Ах, Сашка,  Сашка,
само ж просится...
   - Ты кончил?
   - Кончил.
   - Дай-ка мне твою трубочку.
   Ашот протянул свою старую, прокуренную пенковую трубку.  Это  был  знак
высшего расположения, высшего доверия. У  знатоков-курильщиков  есть  даже
такая заповедь - жену, коня и трубку не уступают никому. И только с Сашкой
Ашот изменял этой заповеди. Ближайшему другу разрешалось.
   Сашка прикурил, затянулся несколько раз.
   - Видишь ли, Ашотик мой дорогой.
   Ашот уже по этому "видишь ли" понял, что весь его заряд прошел мимо, не
задев Сашку. Нет, может быть, и задев  -  кто  не  хочет  быть  Нижинским,
особенно когда говорят, что он именно ты, - но в том, что  говорил  Сашка,
было столько рационального,  трезвого,  взвешенного  и  так  мало  огня  и
задора, которые так отличали Сашку от всех других.
   - Сашка, ты ли это? - не удержался он.
   - Я... Нет, не я, Ашотик, Америка! Ты ее не  знаешь,  она  прекрасна  и
ужасна, поверь мне. Миллионеров пруд пруди? Верно. И балетоманы среди  них
есть. Но Дягилевых нет. Нет  у  них  ни  Мамонтовых,  ни  Морозовых,  есть
дельцы. И от балета тоже. Да на кой хрен ему  твоя  "Шинель",  которую  он
никогда и не читал, Гоголя с Гегелем  путает,  когда  его  устраивают  мои
антраша в любом проверенном дерьме. И на это  он  дает  деньги  и  находит
режиссера, сколачивает труппу, а на то, буду ли я танцевать Фавна или папу
римского, ему глубоко наплевать. Был бы я!  А  я  еще  котируюсь.  Все  же
как-никак  Кировский,  они  считают  его  лучше  Большого,  и   бежал,   и
относительно молод, и морда не самая отвратная, и сердце пока не подводит,
верчусь, прыгаю, что еще надо? И не надо им никаких Дягилевых,  Нижинских,
Павловых...
   - Но нам-то они нужны, нам, русским!
   - Аркадий, не говори красиво.
   - Отдай тогда трубку.
   И разговор увял. Какое-то время сидели  молча.  Потом  встали,  перешли
через мост, пошли вдоль набережной, в сторону Сен-Мишель. Потом уже Ашот с
недоумением и горечью спрашивал сам себя, почему не  выпалил  он  Сашке  -
Дягилев не Дягилев,  но  я-то  рядом...  Я  друг,  наставник,  Песталоцци,
знающий каждую твою черточку, каждое движение,  всего  тебя  с  головы  до
ног... Не выпалил. Почему? Постеснялся? Сашки? Бред. Но вот,  поди  ж  ты,
промолчал. А тому в голову не пришло. Чепуха! Пришло!  Не  захотел.  Влип.
Аме-ри-канизировался.
   - А может, в отель ко мне зайдем? - спросил Сашка. - У меня еще бутылка
там есть.
   - Неохота что-то...  Пойдем  лучше  на  вокзал,  Гар-дю-Нор.  Оттуда  и
электричка. У тебя когда самолет?
   - Надо ж вещи еще забрать. Самолет в восемь.
   Пришлось зайти в отель, взять вещи - плащик и  чемоданчик  крокодиловой
кожи. ("Шикуешь, брат?" - "Шикую. Есть  и  другой,  из  кожи  бегемота,  а
фулиж...") Бутылка  оказалась  коньяком,  ее-то  они  и  раздавили  у  ног
Вольтера.






 
 
Страница сгенерировалась за 0.1104 сек.