Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Научно-фантастическая литература

Валерий Генкин, Александр Кацура. - Лекарство для Люс

Скачать Валерий Генкин, Александр Кацура. - Лекарство для Люс

    Игре в Совет не было конца.  Какие  декорации!  Версальский  регулярный
парк и тучные колонны египетских храмов, шатры Тамерлана из белого войлока
и зал заседаний ООН, ночлежка из пьесы  Горького  и  кают-компания  ракеты
Земля - Альтаир. За всем шутовством Пьер  с  трудом  улавливал  ход  дела.
Обдирая шелуху  лицедейства  с  речей  и  реплик,  вопросов  и  заявлений,
аргументов и возражений, исходящих то от упакованных во фраки  дипломатов,
то из уст трясущих кружевами вельмож,  а  то  и  услышанных  в  бормотании
шамана догонов, когда отблески ритуальных костров ложились на  маслянистое
зеркало Нигера, Пьер пытался удержать в памяти суть того, что произошло на
последних заседаниях, то бишь в предшествующих актах, картинах,  сценах  и
явлениях.
   - В хрониках не отмечен факт создания машины времени в двадцатом  веке,
- назидательно поднимал палец худой мужчина со скучным  взором,  явившийся
на Совет в калошах и пальто на вате. - "Теоретические работы группы Шалона
при "Эколь Нормаль" быстро зашли в тупик  и  сейчас  представляют  интерес
лишь для играющих в историю науки. Поэтому возвращать  туда,  в  двадцатый
век сей агрегат весьма опасно, чревато, я бы  сказал...  Как  бы  чего  не
вышло. И вообще, перемещения во времени с  момента  узаконенного  введения
таковых  в  обиход  подвержены  были  и  есть   строжайшей   регламентации
соответствующим  Уложением,  какового  Уложения   параграфы   76   и   144
недвусмысленно полагают невозможным...
   Пьер потерял мысль,  но  Гектор  перевел  ему,  что  оратор  указал  на
нежелательность возвращения Пьера и машины в двадцатый век, поскольку  это
может перекроить всю историю, в то время как появление его,  Пьера,  в  их
времени теперь уже вполне безопасно, а стало  быть,  он  может  оставаться
здесь как угодно долго.
   - А закон статистического подавления мелких возмущений? - ехидно бросил
на ходу ловкий усач в  оперенном  берете.  -  Отпустить  его,  без  машины
конечно, а  девчонку  -  вылечить.  Пусть  ее,  чего  там,  -  и  ускакал,
нахлестывая вороную лошадь.
   - Предлагаемое деяние означало бы непозволительное вмешательство в  ход
исторического процесса, - бубнил тот, в  калошах,  поглаживая  зачехленный
зонтик, -  а  потому  считаю  своим  долгом  предостеречь.  Быть  надлежит
предельно  осторожным,  а  вы,  сударь,  -  он  повел  головой  в  сторону
исчезнувшего всадника, - манкируете, да-да.
   - Но раз история не сохранила факта создания машины в  двадцатом  веке,
стало быть, следы ее были уничтожены, что я и предлагаю  сделать,  оставив
машину здесь и возвратив нашего гостя в его мир после небольшой процедуры,
избавляющей его память от лишнего груза, - вставил Харилай. -  А  девочку,
что ж, я думаю, девочку надо вылечить, а?
   - Фи, не нравится мне эта ваша "небольшая процедура",  Харилай.  -  Это
говорил Николай Иванович. - Пьер, я  уверен,  даст  слово,  что  прекратит
работу над машиной. Правда, если он сам захочет подвергнуться...
   - Чтобы избегнуть, так сказать, соблазна, - подхватил Харилай.
   - Вот именно. А сам факт исцеления одной девочки не страшен по  той  же
причине подавления мелких возмущений, - закончил Николай Иванович.
   - Протестую! - не унимался владелец  зонтика.  -  Почему  из  миллионов
обреченных в этом суровом веке мы должны спасать одну, именно эту девочку?
   - Что говорить об абстрактных миллионах! Добро всегда конкретно.  Самый
естественный поступок - вылечить девочку и вернуть  ей  отца,  предоставив
истории развиваться естественным путем.
   - Но на естественном пути ребенок и должен погибнуть...
   И так без конца.


   Доктор  сдержал  слово,  и  Пьер  провел  несколько  дней  в   "Осеннем
госпитале": кленовые листья, рябина, заморозки по  ночам  и  слабый  запах
прели в парке, где молчаливо и печально стояли белые античные боги. Дважды
его навещала Урсула. Они ходили по зябким аллеям, и Пьер чувствовал легкое
головокружение. Прощаясь с ним после второй их встречи, она сказала:
   - Ну вот, Пьер. Теперь вы никогда не будете  болеть  -  в  том  смысле,
который имеет слово "болезнь" в вашем веке.
   Ночь после госпиталя ему выпало  провести  в  бунгало  южноафриканского
магната.  Широкая  лежанка,  застланная  шкурами,  деревянные  маски   над
камином. Спать не хотелось. Пьер  сидел  в  кресле,  смотрел  на  огонь  и
вспоминал отсветы  костра  на  лице  Дятлова  в  последнюю  его  ночь,  за
несколько часов до того, как он послал Пьера в штаб с сообщением об отходе
отряда.
   - Что происходит, - говорил Дятлов, - когда глубину  океанской  впадины
измеряют тросом? Рано или поздно трос обрывается под собственной тяжестью.
То же  происходит  с  причинными  цепями.  При  очень  большой  длине  они
изнемогают и рвутся. И тогда новый мир становится независимым от  старого.
Это значит, что, улетев на тысячу лет вперед,  можно  встретить  культуру,
забывшую своих отцов, столкнуться с дикостью, каннибальством...
   - Значит, д'Арильи прав? - спросил Пьер. - Нет  смысла  стараться  ради
будущего?
   - Вовсе нет. Разрыв преемственности не фатален. Чтобы передать будущему
эстафету разума, нужно просто хорошо строить. Не пирамиды  -  общественный
порядок, противостоящий дикости. Но и слетать туда, к потомкам - тоже ведь
очень заманчиво.
   - Нам отправиться туда? Может, реальнее, ждать их к нам?
   - Для этого нужна машина. Откуда взять машину им, если ее не сделаю  я,
ты, твой внук... Двигаться по времени запрещает  причинный  парадокс.  Вот
улетишь ты лет на сорок назад и отобьешь невесту у  собственного  дедушки.
Как тогда родится твоя мать?
   - Действительно, - пробормотал Пьер.
   - К счастью, мы живем в вероятностном  мире.  Значит,  можно  лететь  в
такие далекие времена, где  вероятность  воздействия  на  причинную  цепь,
могущую парадоксально изменить наше время, ничтожна.  Недавно  я  прикинул
кое-что. Изолировать аппарат от причинного окружения впрямую невозможно  -
такой энергии не сыскать во всем нашем мире. Но есть другой путь: не через
барьер, а сквозь него. Энергии немного,  а  эффект!  -  Дятлов  засмеялся,
похлопал по вещевому мешку. - Здесь описан этот путь...
   - Скажите, Гектор, когда наконец соберется последнее  заседание?  Боюсь
вас обидеть, но эти игры, эти чудеса так далеки от меня.  Проходит  неделя
за неделей, а там... Люс.
   - Напрасно волнуетесь, дружище. Если Совет примет решение  помочь  вам,
то вас  вернут  в  тот  же  момент  времени  в  прошлом,  из  которого  вы
отправились к нам. Но ваше раздражение, Пьер, оно необоснованно.  Вот  уже
сто пятьдесят лет мы играем.
   - Но ведь бывают минуты, когда вам не до игр? Бывают и здесь несчастья,
утраты друзей, родных, любимых... И потом, простите мне высокопарность, но
где же собственное лицо вашего времени?  Один  мой  друг,  знаток  театра,
говорил, что великий актер не имеет собственного лица,  собственной  души.
Это и позволяет ему без остатка воплощаться в иной образ, в чужую душу,  в
Другую жизнь. Но ведь это страшно -  не  иметь  собственной  души,  своего
лица...
   - Что вы называете лицом времени?
   - Ну, свою поэзию, свою философию, научные открытия, страсти, страдания
- свои, не заимствованные у других эпох.
   - Все это отлично вписывается в  систему  игр.  Научные  открытия?  Так
входят в роль, что заткнут за пояс Эйнштейна. Стихи? Так разыграются,  что
твой Байрон! Важно, чтобы режиссер и актеры  были  талантливы.  Вспомните,
ведь и в вашем веке жили великие актеры - разве их страдания на  сцене  не
были прекрасны?
   - Это так, но они потому и были прекрасны, что походили на жизнь.  А  у
вас и жизни-то... нет. - Пьер испуганно взглянул на Гектора.
   - Наш друг  хотел  сказать,  -  вмешался  Харилай,  -  что  трагедия  -
необходимый компонент положительного развития общества.  Но,  милый  Пьер,
если игра стала нашей жизнью, разве жизнь стала от этого менее насыщенной?
Менее полнокровной? Менее достойной? Напротив,  каждый  из  нас  проживает
множество  жизней,  имеет  столько  судеб,  сколько  им   сыграно   ролей.
Индивидуальность не страдает. У нас есть гениальные универсалы:  Дубовской
- Галстян был великолепен в образе Иосифа Прекрасного, вызывал слезы своим
Борисом Годуновым,  пять  лет  играл  гарибальдийца,  ранчеро  с  Дальнего
Запада, космолетчика, поселенца на Обероне, да  что  там  говорить...  Все
дело  в  умении  отдаться  игре.  И  она  станет  жизнью.  Неотличимой  от
настоящей.
   - Может быть, вы и правы, Харилай. Но мне не по себе,  когда  я  думаю,
что вы не игру сделали жизнью, а жизнь - игрой. Вот вы сказали, этот актер
вызывал слезы. Значит, зрители плакали по-настоящему?
   - Конечно же по-настоящему. Что может быть  проще  настоящих  слез  при
игре в театр! Это умеет любой ребенок.
   Последний акт разыгрывался  в  просторной  избе  на  окраине  села.  По
широким лавкам под тускло блестевшими окладами  рассаживались,  побрякивая
шпорами  ботфортов,  задумчивый  Харилай,  оживленный  Гектор,  рассеянный
Николай Иванович и еще человек пять-шесть -  члены  Совета,  которых  Пьер
хорошо помнил по прошлым сценам.  С  печи  на  шитье  мундиров  таращились
хозяйские дети, допущенные в избу. Сам же хозяин с прочими домочадцами был
удален по этому случаю в сарай позади дома.  Пьера  усадили  на  трехногий
стул у стены, откуда хорошо было видно всех. И вроде  собрались  начинать,
да мешкал Харилай, пока не  дождался  еще  одного:  шумно  дыша  взошел  в
горницу на коротких пухлых ногах тучный старик в белой фуражке, один  глаз
закрыт черным шелком, другой смотрит сонно. Дверь прикрыл - и в  угол,  за
печку, в складное кресло. Глаз рукой загородил и вроде дремать начал. Пьер
почувствовал глухое раздражение. От привычного  лицедейства  веяло  жутким
холодом. Сейчас, в этой избе они  решат.  Чужие.  Даже  лучшие  из  них  -
Гектор, Харилай, Ина.
   Он начал свою речь в ослеплении. На ощупь. Он не видел их.
   - Я виноват перед вами, - говорил он, - я ворвался в ваше время, чем-то
нарушил спокойное течение вашей  жизни,  ваш  уклад,  привычки.  Простите.
Правда, я летел с надеждой спасти самое дорогое  мне  существо,  маленькую
девочку, чья судьба  затеряна  для  вас  в  безмерной  толще  прошлого.  Я
надеялся. И мне стыдно сознавать, что я стал жертвой собственного эгоизма,
надумав решать свои проблемы с помощью других эпох, чужих, как мне  теперь
начинает казаться. Там, в прошлом, я думал, что мы  должны  помогать  друг
другу. Мы - вам, тем хотя бы, что стараемся  сделать  своих  детей  лучше,
сделать вас лучше, ведь вы - наши дети. А вы могли  бы  помочь  нам  своей
мудростью. Я верил, ваша мудрость и сила  столь  велики,  что  вы  сможете
помочь самозваному гостю из древней, страдающей, а в ваших глазах - просто
мрачной эпохи. Помочь, несмотря на его личную незначительность,  слабость.
Однако мое самоуничижение кажется мне ошибочным. Глядя на вас,  я  начинаю
понимать, что и опыт нашего времени бесценен. Он утрачен вами, это сделало
вас другими, чужими...
   Я смотрел на  вашу  жизнь  и  думал:  да  живете  ли  вы?  Вы  способны
чувствовать боль, но боль эта не настоящая. Вы проливаете кровь, иной  раз
ручьями, но это шутейная кровь, одно из чудес  хитроумной  технологии.  Вы
изобрели новые слезы и муки, но это  стерильные  слезы,  сделанные  гением
химии, они не оставляют следов-морщинок на безукоризненной  коже.  А  муки
так точно рассчитаны психологами, что превратились в род  щекотки.  Ха-ха,
как больно, хи-хи, как печально, го-го, как тяжко... И вот я,  ископаемое,
подумал: не есть ли это чудовищный обман? Абсолютное равнодушие  предельно
сытых людей? И еще я подумал: боже мой, так вот какое будущее нас ожидает!
Мы, напрягая все силы,  боролись...  нет,  боремся  в  трудном,  кровавом,
жестоком, горящем нашем двадцатом веке. Да, в грязном и  подлом  веке,  но
вместе и таком светлом из-за свершений его  лучших  людей,  его  настоящих
героев, из-за  высоких  движений  души,  неодолимого  стремления  людей  к
справедливости. Мы боремся против крови, огня, мук... И я  вижу,  их  нет.
Нет настоящих. Есть поддельные. Но для чего? Да, и тепло, и сыто, и  всего
вдоволь, и выдумка безгранична, но объясните  мне,  для  чего?  Нет,  наши
слезы, наши страдания предстают теперь иными. Надо ли избавляться от  них?
Может быть, они делают жизнь подлинной? Простите, я запутался...
   Страшная это пропасть - половина тысячелетия. Наверно,  я  ошибаюсь,  я
просто не в силах понять истинных глубин  вашей  жизни.  Она  должна  быть
прекрасной и цельной. Видимо, все там,  дальше,  за  этими  играми.  Может
быть, с высоты своих знаний вы поймете меня, покрытого шерстью  пришельца,
который вторгся в ваш  мир  не  для  забавы,  поверьте,  а  из  страха  за
маленькую девочку. И еще я сделал это в слепой, но  твердой  убежденности,
что люди далекого будущего не только намного разумнее нас,  но  и  намного
добрее. Эта вера и заставила меня дернуть рычаг  той  несуразной  в  ваших
глазах колымаги, в проводах, кристаллах и железе которой  билась,  однако,
гениальная мысль, стучало живое сердце моего друга, товарища по  борьбе  с
варварами нашего времени Василия Дятлова. Его внучку и мою дочь я и  прошу
вас спасти.


 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0431 сек.